Эпизод 2.6 "Без прощального поцелуя"

— Ал, ты не хочешь лечь пораньше? — В голосе звучит забота. Точно ведь звучит! — Чтобы завтра не продрыхнуть полдня…

— Знаешь, спать совершенно не хочется, — заявила она с полным бокалом шампанского.

Ей и пить не хочется. Ну что такое… На улице темно. Время не детское. Хотя как раз детское — это время Паясо! Его, а твое, Аллочка, будет завтра.

Но она не могла угомониться, ну никак… Все трындела и трындела, выливая на голову своего никчемного мужа помои ведро за ведром.

— Ведь знал, собака, что я с тобой еду. Все равно на свой Алтай с собутыльниками поперся! Или знаешь, специально, — Алла отпила полбокала. — Специально, чтобы с детьми не сидеть. Я-то, наивная, полагала, что хоть чуток проникнется отцовством. На даче хоть побудет не брюхом кверху. Деду поможет сарай починить… Нет, бабушка должна с внуками сидеть. Типа, она все равно на даче… А что мать у меня по удаленке работает, его не трогает, ну никак… Я на электричке мотаюсь каждый день на работу, нормуль, да? А ему на машине влом, виделите…

— Алла, ну не начинай! — у меня уже мозги пузырились, как недопитое шампанское.

— Нет, Янка, я как раз и хочу начать… жить. Знаешь, у меня что мужик есть, что мужика нет — ломовая лошадь я. Может, мужик с возу, кобыле легче будет?

Она уставилась на меня чуть мутными, а может быть затуманенными совсем не алкоголем, глазами. Я что-то должна была ответить. Но что?

— В смысле? — я ее действительно не поняла, мою Аллу.

— А в том, что раз хочет жить, как хочет, пусть и живет… как до меня было. Еда от детей осталась, пусть жрет. Никаких ему личных тортиков и шарлоток. Носки в стиралку бросил, так уж и быть — постираю. Нет — пусть выворачивает, как и трусы, и носит еще неделю…

Она допила свой бокал. Я — нет.

— Но это не жизнь…

— Ян, думаешь, сейчас у меня жизнь? Не …ую у меня не жизнь!

Алла, несмотря на грубость, развившуюся в ней последнее время с геометрической прогрессией, матом ругалась очень редко. И сейчас я видела, что глаза у нее точно уже на мокром месте, и не только от лишнего спиртного. А было ли оно лишним — всего-то два бокала. Как девочка, прямо!

— Уж не семейная точно!

Алла слишком сильно ударила бокалом по столу, но стол выдержал, как и бокал. А она — нет. Закрыла лицо руками, но не рот:

— Ты, Ян, просто не понимаешь, что у людей могут быть проблемы. И не только денежные. Я не хочу обвинять тебя в инфантилизме. Я даже завидую, что ты вот смогла остаться добрым щедрым ребенком. Тебе помогли такой остаться — родители, муж… Ты никогда не знала, и не дай Бог тебе узнать, что такое быть один на один с этим миром. Когда все на тебе — родители, дети, дебил-муж…

— Так разведись!

Я вскочила. Сначала думала обнять ее, а потом просто отошла к балконной двери. Будто за свежим воздухом. Но в душе надеялась увидеть Адама. Он подходил к моим окнам пару часов назад. Сколько сидел там, не знаю, но лишь я вышла на балкон развесить сушиться купальник и постельное белье, помахал мне рукой, показал ключи и ушел. Да помню я про свидание, помню… А если бы на балкон вышла Алла? Ну хоть бы на секунду задумался про конспирацию. Все-таки встречается с замужней женщиной. Должен же оберегать ее покой.

— Не хочу…

Я обернулась к Алле: она уже вытирала лицо ладонями, продолжая тихо всхлипывать.

— Потеряю больше, чем приобрету, — голос немного дрожал. — Он еще что-нибудь мое прихватит. Нет… А так он мне реально нахер не нужен. Вот ни для чего. Я б вибратор лучше купила, если бы у меня было на него время… А откуда у меня время, когда я одна зарабатываю на всю семью. А он у нас на тусовки себе копит. Еще говорит козел: типа, а чего ты возмущаешься, я же на свои еду… Ага, а на мои жрет весь год! И ведро свое заправляет! А как детей куда отвезти — тоже некогда. Дед везет. Или бабка на трамвае!

Она потянулась к бутылке и налила себе полный бокал. Короче, вылила все, что оставалось. И сделала глоток.

— Слушай, я ему нужна в качестве банкомата, а он мне нет. Ни в каком качестве не нужен! Вот, положа руку на сердце, — и она действительно смяла себе грудь. — Вот лучше бы оставалась одна. Успокаиваю себя лишь тем, что детей бы тогда не было. А так… вот нервная система целее была б точно!

— У меня есть средство от нервов!

Я вернулась на кухню и взяла со столешницы бутылку, которую купила вчера маме в подарок. Ничего. Магазины не закрываются. Куплю новую. Бутылочка пузатенькая, но и у нас целая неделя впереди, чтобы ее прикончить вместе с фруктами.

— Помнишь, как мы микстуру от кашля таскали втихаря у твоей бабушки?

Алла кивнула. Я разлила по стопочкам тягучей темной жидкости, пахнущей лакрицей.

— Херес, что ли? — пригубила Алла из своей стопочки.

— Нет, с хересом у них же как-то там сложно все. Это ратафия. Чисто каталонская выпивка. Местный деревенский алкоголь. Этот вот из винограда сделан, но иногда его делают еще и из фруктового сока. Там состав какой-то умопомрачительный, с орехами и травами. Но лакрица все перебивает, верно?

— Ну да… Так вкусно же! Как называется?

— Ратафия. Там еще прикольная легенда. Типа три церковника собрались что-то там важное решить. Решили в конце концов, потому решили отметить. Крестьянин принес им домашней выпивки, им понравилось, и они спросили у хозяина, как она называется. Тот плечами пожал — а никак. Священники посовещались и придумали назвать божественный напиток «ратафия» — это с латыни, договор подписан или типа того. Знаешь, — я подняла свою стопку и протянула к той, которую держала Алла, — давай и мы отметим с тобой подписание устного договора: о мужьях ни слова. Представим, что их нет, просто нет. Как и проблем, связанных с ними. Семь дней мы с тобой свободные женщины…

Мы чокнулись, но до рта ратафию не донесли. Алла вдруг опустила руку, но не коснулась дном стопки стола.

— Будь у меня твой муж, я бы не отказывалась от него даже на семь дней.

Я зажмурилась. На мгновение.

— Он сам сказал, что звонить не будет. И просил нас оттянуться. По полной!

Алла состроила рожу:

— Еще скажи, по мальчикам пойти разрешил…

Моя шея удлинилась вдвое. Я зачем-то приняла позу балерины.

— А что, без мальчиков оттянуться не получится? — Алла что-то не улыбнулась, и я продолжила: — Тогда пойдем по мальчикам… Согласна?

— Иди нафиг, Кузьмина!

Она опрокинула в себя ликер, хотя его следовало тянуть, заедая фруктами, горкой лежащими на блюде на середине стола рядом с вазочкой с одинокой розочкой. Упоминание моей девичьей фамилии резануло по сердцу. Неужели у меня когда-то была жизнь до Березова? Да не было ее… До тринадцати лет я себя не помню.

— Мне потом твой муженек башку открутит!

— Боишься? — я откинулась на спинку кресла, смакуя лакрицу. — А так бы пошла?

— За тебя боюсь. Мне терять нечего. Тебе — есть что.

— Тогда будем только заглядываться на маленьких мальчиков. В этом же нет ничего плохого?

— А на ровесников что смотреть? На их пивные мешки, что ли? — расхохоталась Алла.

Ну, это на кого посмотреть… Своим мужем, кого Алла в старички уже записала, я до сих пор могу любоваться. Даже в пример сыну ставить.

— Ладно, Алка. Ложись спать. А я посуду вымою…

Да, Алла, иди ты уже спать… И она пошла, а я для вида долго шумела водой и звенела двумя тарелками. Потом украдкой заглянула в комнату Аллы. Блин, не спит!

— Что? — подняла она голову с подушки, и у меня встал в горле ком от утренних воспоминаний, что мы творили здесь с Адамом…

Я теперь даже в мыслях не называла Паясо клоуном. Я смаковала его настоящее имя, как терпкую ратафию.

— Не спишь? Или разбудила? — заскрежетала я зубами от досады и на ходу выдумала причину своего прихода: — Хотела включить тебе вентилятор.

— Не надо. Мне окна хватает. Еще продует нафиг.

— Ну как знаешь… Доброй ночи!

Да когда ж она у тебя наступит! Алла, ну задрыхни уже наконец! Как подругу прошу!

— Дверь закрою?

— Не надо.

Я уже схватилась за ручку — пришлось отпустить. Как не надо? Тебе не надо, а мне очень даже надо! Пришлось идти к себе в спальню, включать вентилятор для шумовой завесы. Потом пару раз, совсем не на цыпочках, ходить в туалет и хлопать там дверью. Чтобы Алла перестала обращать внимание на посторонние шумы. Наконец, я не выдержала. Оставив дверь в свою спальню закрытой, ушла с ключами на улицу. Спросит — куда ходила. Скажу, что голова болела, не могла уснуть, ушла, чтобы не мешать…

Пусть не голова, но действительно болело. Под сердцем. И не за Березова, а за себя — не хотелось снова переживать боль расставания. Лучше бы Адам не возвращался. Лучше бы оставался для меня Клоуном. Ах, мальчик, мальчик, в какую бездну ты затянул меня… Вылечиться не хватит целой бутылки ратафии.

— Яна, ты пила?

Когда-то я уже слышала подобный вопрос от мужчины. И этот мужчина стал мне мужем. Сейчас я слышу его от мальчика, который утром перестанет быть мне любовником. Утро, повремени наступать, миленькое…

Я забралась назад. Впереди лежал рюкзак и… стояла бутылка с водой, из которой торчали цветы… разные, почти полевые. Он все-таки нашел магазин, мой мальчик. Ну вот и что мне теперь с этим букетом делать? Как принести домой? Не выкину же… Или выкину, чтобы сохранить память о дарители, вернувшись в прежний мир, не пошатнув его устоев.

Адам целовал меня жадно, чуть ли не прокусывая губы, будто хотел напиться впитавшейся в них ратафией. Милый, чуть нежнее — иначе завтра мне будет нелегко придумать оправдание распухшим губам. Темно, ни одного фонаря поблизости — так что плевать, что стекла у машины не тонированные. Длинные волосы лучше всякой паранджи скрывают мое лицо и лицо мальчишки, склонившегося к груди, выскользнувшей из майки — я специально не надела лифчик: пусть тело наслаждается свободой в последний раз.

Юбка превратилась в пояс, бикини — в стринги, а я — в шаровую молнию: воздух просто обязан был искриться вокруг меня. Но я его не видела, я закрыла глаза, полностью отдавшись во власть охватившего тела и мозг безумия. Я крепко сидела на коленях моего юного мачо, не дергаясь лишний раз, чтобы не удариться о подголовники передних кресел. Адам все делал сам — довольно умело, видимо применяя многолетний опыт: ну так посмотрите американские фильмы, другого места для запретной любви, кроме авто, у ребят и нет. Это я, четверть века замужем за почти что гонщиком, так ни разу и не узнала, как это, использовать машину не по прямому назначению, а как средство передвижение на седьмое небо…

— Не уходи, — шепчет Адам мне в ухо, собирая дрожащими пальцами рассыпавшиеся по его плечам волосы.

— Ну как я могу не уйти…

А как я могу уйти? Морской запах, врывающийся через приоткрытые окна, уносит прочь все запретные ароматы. Я захватила с собой полотенце, но без резинки мы бы все равно не сохранили в машине чистоту. Сейчас он уйдет, сейчас уйду я… И не останется никаких следов нашей страсти, кроме глубокой раны на сердце. Откуда она взялась? Ведь это похоть, ничего больше. Что еще я могла почувствовать к этому мальчишке? Любовь? Это даже не смешно!

И я не смеюсь, я плачу… Почти навзрыд, и Адам собирает губами мои слезы по щекам, по шее, по груди, где их уже нет… Он приникает к соскам с такой силой, будто в нем проснулся изголодавшийся младенец, но в моей груди нет молока, чтобы утолить его голод. Из нее может вырваться лишь стон, который в миг разбудит его мужское естество…

Сколько у нас времени? Машина выключена, часов нет, да и не хочу знать никаких цифр, я счастлива в это мгновение. И нет ничего, чтобы могло сейчас разрушить мой воздушный замок: ни людей, ни обстоятельств — ничего. Завтра я сама прихлопну этот мыльный пузырь, а пока отдам всю себя мальчишке, которого, увы, не сумею забыть… Как и он меня…

— Яна, зачем ты…

А потому что я так хочу — хочу, чтобы ты помнил мои губы не только на своих губах. Ты насладился моими стонами, теперь очередь моя… Да, сглатывай, громче, громче, еще громче, чтобы я перестала наконец слышать бешеный стук собственного сердца. Но не тяни мне волосы. Они мешают, я знаю… Секунду, я освобожу руки и свяжу волосы в узел. А потом поймаю твои пальцы. Такие горячие, такие влажные. Язык справится сам. Говорить нам уже не о чем, если только… пожелать друг другу доброй ночи.

— У меня есть вода…

Адам потянулся вперед, но я швырнула его обратно на сиденье.

— Это не противно. Успокойся. Это придумали те, кому противен сам процесс.

Я вытянула из-под себя полотенце и укрыла им Адама. Шорты он наденет утром, а сейчас пусть спит так. Только спит! Солнце безжалостно к любовникам, оно так и спешит их разбудить.

— Доброе утро! — Адам сказал это первым, проводя мне по носу кисточкой моих собственных волос.

Я приподняла голову с его мягкой груди.

— Мне поздно возвращаться домой. Я отвезу тебя в ближайший городок и вернусь с лепешками уже к завтраку.

— Боишься, что я не уеду?

Я придавила его грудь острым подбородком.

— Боюсь…

Мне даже хотелось услышать хруст его ребра. Пусть создает себе другую женщину. Меня он выпил до дна. Самого.

— Дай воды.

Я давно не пила так жадно и не умывалась, плеснув воды себе в ладошку. С пробуждением пришло понимание того, что у меня нет с собой документов. Черт…

— Я оставила сумку с документами дома. Но и черт с ней! — добавила я тут же, испугавшись, что иначе не сумею выдворить Паясо из нашей деревни. — Поймают, заплачу штраф. Но меня не поймают. Я больше года проездила без всяких прав, пока училась водить.

— Это очень плохо, — выдал Адам осуждающим тоном.

Я улыбнулась.

— То, что мы сделали с тобой, тоже не есть хорошо. Не думай, что я вот так провожу все свои отпуска.

— Думаешь, так их провожу я?

— Не сомневаюсь! Только девушки у тебя обычно помладше.

Он промолчал. Я толкнула его в бок, и до него дошло наконец, что пора подтянуть штаны. Я тоже нашла свои и поправила бретельки на майке. Юбка, к счастью, никогда и не была глаженой. Не придерешься.

— Яна, возьми свою двадцатку, — Адам протянул мне деньги в булочной, когда я попросила его купить пару лепешек.

Наши глаза встретились. Обмен любезностями. Окончание романа. Увы и ура!

— Хорошо. Но я куплю тебе кофе. И себе тоже.

Так мы и сделали. Уселись на скамеечку, недалеко от припаркованной машины. Пили кофе, жевали круассаны и молчали. Говорить действительно было не о чем.

— Пока.

— Пока.

Мы обнялись. По-дружески. Без поцелуя. Даже в щечку. Как я и хотела проститься с ним еще вчера.

На этот раз я дождалась, когда Адам, мой Паясо, поймает машину, и только потом вернулась в свою. Как хорошо, что авто съемное. Не буду мучиться неприличными мыслями, всякий раз садясь за руль. Сейчас брошу на ложе любви пакет с лепешками и поеду назад. В деревню, к солнцу и морю. К простому спокойному отдыху. Почти стариковскому. И даже не поверну головы к пассажирскому сиденью, на котором чуть меньше часа назад сидел тот, кто поставил мой мир с ног на голову. Дурную голову. Абсолютно дурную!

— А я думала, ты спишь! — вскочила Алла с дивана. — Хожу на цыпочках, как дура.

Я улыбнулась и опустила на стол промасленный бумажный пакет с лепешками и пошла дальше, на кухню за вазой для прощального букета, который в итоге поставила на журнальный столик.

— Давай завтракать, как настоящие испанки.

Хотя черт его знает, как они завтракают…