4

Став приехал на смену и с удивлением обнаружил у себя в кабинете высокое начальство, спящее своей начальственной мордой на столе в журнале заявок. Работающий экран подсвечивал морду синеньким придавая ей умилительный зомбооттенок. На душе потеплело, но как всякий темный, а еще и гном Став не жаловал тихушный захват облюбованных территорий. Потому светсферы жахнули на максимум и гномья глотка тоже, но вежливо.

— Холин, кирку тебе в за… тылок? Какой бездны ты тут?

Замнач восставал медленно, но уверенно, и Став грешным делом подумал, что Гарпия стукнула-таки про близкие контакты, однако мутноватый начальственный взор огнем мщения не горел. Он вообще никаким огнем не горел, только тем, что экран отбрасывал.

— Тебе спать негде? — поинтересовался гном, краем глаза поглядывая в монитор экрана, где лесенкой выстроились вкладки отчетов по незакрытым заявкам. У всех вкладок были одинаковые индексы в кодировке.

— Есть где, — признался некромант, — и я там даже был. Но не пошел. У них пиргорой и радости, куда я с такой рожей на праздник? Хоть копать иди, чтоб голову разгрузить.

— Лопаты в подсобке, свободных заявок до бровей.

Холин поднялся, похрустел сочленениями и, растирая ладонями помятое о журнал лицо, шагнул к двери.

— На кладбище?

— Думаешь, там меня не найдут?

Вопрос был риторический.

Когда начальство вымелось, нагло уйдя гранью не успев как следует прикрыть дверь и заставив взвыть охранную систему, Став уселся за свой стол, наново отрегулировал высоту стула и принялся поправлять сдвинутое с привычных мест добро. Журнал заявок он бы так и схлопнул, не глядя, если б не зацепился взглядом за заметку внизу страницы, где в столбец были выписаны четыре места: угол Рыночной и Косой, Вертлюга, Старая Тьмень, Звонца. Звонца было почеркано по низу так, что на несколько страниц отпечаталось.

* * *

Дом был неполная чаша. Собственно, самому дому было нормально, Марека он снисходительно терпел, а у меня терпение поистощилось.

Я ждала, что сегодня он придет пораньше, чтобы отпраздновать мое окончательное назначение, но минуты тянулись, и мне делалось все тоскливее. Потому я, чтоб не остаться с минутами наедине, не торопила засидевшихся гостей, разбежавшихся по углам и интересам. Даже детей тьмы по постелям не гнала.

Все трое мило смотрелись рядышком: два мерцающих темных пульсара с сюрпризами и искристая до рези в глазах бело-золотая колючка — Дара с Рикордом и Найниэ.

Дара, как всегда упакованная в наушники, возилась на полу со стопкой бумаги и цветными мелками. Лайм, тоже на полу, конструировал очередного нежизнеспособного монстра из анатомического конструктора. Най возвышался над ними в кресле с непередаваемо царственной покровительственной миной, как могут смотреть только эльфы и подростки. А тут прямо два в одном. Иногда Найниэ отрывался от страниц и поглядывал на меня, тот час вызывая улыбку. Он был вылитый Альвине, только трогательно юный и рыжий. Такой же теплый свет. Вот. Улыбнулся в ответ. Колючее солнышко.

— Угу, — сказала Дара не поднимая головы от рисунков.

Дочь редко пользовалась словами, мастерски обходясь без них даже в школе, предпочитая писать или рисовать. У нее было очень выразительное лицо, и сейчас это лицо выражало сочувствие моей недальновидности.

Думаете, такое не изобразить? Вы просто не видели Дару. В добавок я почувствовала добродушно-снисходительное похлопывание ладошки по руке.

Лисия пришла, хотя я не думала, что придет. И Альвине пришел. Этому вообще приглашения не нужны. Он семья, даже Марек это принял, но никогда не отказывал себе в удовольствии поперебрасываться с Эфарелем колкостями. После ужина бывшие супруги Эфар остались пошептаться в столовой, а мы с детьми пошли в гостиную.

Я вздохнула, покосилась на входную дверь. В последнее время Мар повадился прятаться. Не целиком, так, будто едешь знакомой улицей и вдруг перед носом стенка и знак объезда. Поэтому мне не всегда удавалось обнаружить его самого на подходе к дому, а порой он, пользуясь начальственными привилегиями, и вовсе гранью шастал.

С кухни потянуло чем-то некондиционным, что было странно, потому что сегодня там возилась Годица. Ее вообще-то в гости позвали и за детьми присмотреть, но она была бы не она, не отправься на кухню строить нашу кухарку в три ряда под сковородками.

Я бросила на полу у кресла черновик великого опуса, опрометчиво поименованного Маром работой на соискание степени магистра темной магии, который освежала в памяти от скуки, и отправилась любопытствовать.

«Плотность задымления помещения измеряется количеством топоров, развешанных в одном кубическом метре воздуха», — споро перевел мой мозг фразу «хоть топор вешай» на исключительно умный язык, коим полагалось изъясняться в магистерской.

В сизых клубах, вяло тянущихся к вытяжке, нашлась озадаченная Годица. Полуорка вертела в руках погрызенный регулятор температуры от духовки, внутри которой дотлевали остатки чего-то, наверное, вкусного.

— Мощно, — прокомментировала я.

— Отож! — изумлялась Годица. — Сколько помню, тут ничего, кроме ведьм не водилось, откуда крысы? Да еще ушибленные. Вместо харчей магпласт грызть.

Я задумалась. Сильно сомневаюсь, что мы с Маром встроили в систему охраны дома недостаточно отвратительные круги. Если бы я сама чертила, одно, но Марек лично бегал с мелками, глазами блестел и шутил неприличные шутки про окружности, дуги и вписанные фигуры. Кстати, где его собственную фигуру до сих пор носит? И магфон молчит.

Задумавшись, прошла мимо двери в столовую и замерла. В гостиной говорили интересное. Я моментально почувствовала себя неловко, но все равно осталась стоять и слушала.

— Най все время здесь, будто своего дома нет. Неужели ты не видишь, что с ним что-то происходит? — беспокоилась Лисия.

— Вижу, — спокойно и тепло отзывался Альвине, — и даже знаю, что. Это нормально, Лис. И потом, тьма так притягательна, устоять невозможно, тебе ли не знать?

Он непременно сейчас улыбается, а Лисия краснеет. Лис вообще легко краснеет и становится очень милой.

— Но… но она совсем дитя, как такое вообще возможно?

— А чего ты взяла, что это Элена́? — он всегда так говорил, с ударением на последний слог, протягивая «л» неуловимым музыкальным тоном.

— О… О… И… И что теперь с этим делать?

Действительно, что мне теперь с этим делать?

— Зачем с этим что-то делать? Разве в любви есть что-то дурное? Люди… Упрекаете нас за холодность и тысячелетние правила, а сами стыдитесь чувств и прячете сердце там, где его нужно открыть. Я думал, ты поняла это, пока мы были вместе, пусть и недолго.

Мои плечи обнял теплый свет, и я точно знала, все, сказанное Альвине для Лисии, было сказано и для меня тоже.

— Но мальчик переживает! — волновалась мать, и я ее даже понимала.

— У него возраст сейчас такой, он переживает по любому поводу. Со временем перестанет или научится скрывать. Уже поздно, Лис. Вот теперь нам действительно пора.

«Теплой ночи, свет мой», — бледным золотом отозвался внутри меня голос и я одновременно была потрясена, восхищена и немного обижена. Как тогда, когда я родила и тут же едва не потеряла Дару, а Альвине позвал ее ускользающую душу, которую Мар держал на пороге, обратно в мир своим светом.

Ушастые пройдохи… Вечно утаивают свои возможности, чтоб выбрать момент и ошарашить до глубины души. Оказывается, он может говорить со мной так же как мы с Маром. Почему?

«Потому что. — Улыбка, радужные блики, щекотное тепло. — Свет на двоих это навсегда, искорка.»

— А попрощаться? — забеспокоилась Лисия.

— Я уже попрощался. А ты уже сказала Дантеру? Нет? Зря. Поторопись, а то у некоторых, и у меня в том числе, уже кончик языка зудит его обрадовать. Не вызывай такси, я тебя отвезу. Найниэ…

Три разных оттенка голоса: один для меня, один для Лисии, для сына — третий.

Ощущение светлых объятий пропало, и я покинула укрытие.

Най, значительно прибавивший в росте и оттого кажущийся тощим, бесшумно вышел из столовой, отправился следом за родителями, бросив на меня с порога теплый лучистый взгляд сквозь рыжую челку. Не ответить было невозможно.

Провела гостей до двери и…

— Эфарель.

— Холин. — Четвертый оттенок.

Как именно приветствовали друг друга, старательно от этой дружбы открещивающиеся эльф и некромант, я дословно не расслышала, просто ждала у порога.

— Я ему уши откручу, — угрожающе, но беззлобно, рокотала тьма, тиская мои ребра, пока я, отчего-то расчувствовашись, хлюпала носом в форменный пиджак, — за то, что довел тебя до слез.

— Это слезы радости.

— Я тоже буду радоваться в процессе откручивания, может даже всплакну. Ужин весь сожгли или что-то осталось?

— Холин, ты невозможный.

— Возможный, но невозможно голодный.

— Мог бы и поесть там, где спал, — я потянулась, добыла у него из волос скрепку, заверив, что сама ее Ставу верну с почестями и извинениями за нечаянный ущерб. Помимо скрепки, Мар украсился гномьей напутственной руной в зеркальном отображении, у Става была такая на костяной закладке в журнале заявок. Ругательная.

— Теперь я понимаю, к чему были слова Эфареля про добрый путь. Еще и лыбился, — вздохнул Мар, когда я сообщила ему про руну, и почти тут же дернул бровью на появившихся в гостиной детей. Те быстро похватали свое добро и рванули наверх, по спальням.

— В кого у нее такие глаза, — задумчиво протянула я, глядя в след умчавшейся дочери.

— Ты сейчас в своей порядочности сомневаешься или в моей родословной? — ерничал Холин, подталкивая меня в сторону кухни.

— Молчал бы уже, дитя межвидового скрещивания.

— Чьи бы ящерки́ ревели.

— А если серьезно?

— Если серьезно, то у моей прабабки Эленар, первой жены прадеда, не Севера, родного, погибшего где-то в зоне карантина*, были точно такие же очень темные синие глаза. Посидишь со мной пока я поем?

— Я лучше полежу.

— Договорились.

* * *

* Подробнее об этих событиях в книге «Осколки тени и света»