Кайнен

Мрак встал на пути, распахнул обсидиановые крылья с изнанкой из тьмы, тени и света. Он. Такой же, как я. Все мы, сколько бы нас ни было раньше и будет еще — одно. Пепел и пламя, стеклянные перья-ножи, и по ним каплями — темный огонь. А у этого глаза — две золотые свечи.

«Твое время», — беззвучно сказал он, вонзил в меня когти, я вспыхнула и осыпалась пеплом на серую ленту дороги, чтобы снова вспыхнуть. Потому что с нами, пламенными тварями, так всегда.

Мы не можем уйти, когда нас нас зовут так.

— Я здесь, сердце мое. Вернись.

Конец одного — начало другого. Вечный цикл. В этот раз я начну с десяти. Никаких ассоциаций, просто обидно, что не досчитала, а Альвине так старался…

*И-иди-и-и сюу-уда-а-а…*

* * *

— Иди сюда, говорю, отбойником тебя поперек штрека… Держи тут… Да ровнее! Не тряси! Уронишь, я тебя за порог уроню.

— Мастер Став, — просипела я, не в силах разлепить глаза.

— Гарпия! С каждым разом твой голос все гаже и гаже, это несомненный талант, но имей совесть… Хотя, какая там совесть… Лучше б ты кексы дома пекла, чем так работать… Никаких нервов нет давно, но ты и их мотать умудряешься!

Меня трясло от хохота, но смеяться в голос было мукой — горло болело так, будто мне шею свернули, а не насадили на каменные иглы. Впрочем, и в других местах болело тоже. Ребра, например, которые Мар еще ночью примял.

— Она и ржет еще… Вот же безднова девка… Сейчас с носилки стряхну — пешком пойдешь. Куда лапы тянешь⁈ В кровище вся, будто в чан ныряла.

Мне шлепнули по руке, которую я (о чудо!) чувствовала и которой полезла пощупать, нет ли лишней дырки у меня в голове. Память подсказывала, что должна бы быть, а в реальности… Тьма его знает.

Став не только помацать не дал, еще и лентой спеленал. Можно было бы избавиться, но стало лениво. Что же там?..

— Что там? — просипела я.

— Там… — гном, кажется, оглянулся. — Там теперь красиво. Беленько и светло, как в храме, только понизу в монолит все спеклось, будто дракон плюнул. И барьер твой стоит. Тоже красивый. Аналитики все мозги об него уже стерли. Он один там теперь стоит. Потому что станция в хлам и пепел. Откатом по цепи шибануло так, до сих пор в башке звенит. Из всех, что в круге были — десять только на ногах. Ладис прямо сразу, как темный источник погас, ломанулся тебя вытаскивать. Когда тащил, светлый как раз и жахнул. Зад Ладке хорошо прожарило и поделом, нечего лезть впереди старших… Хм… Что?

— Хшш… Хии… Штаны целые?

— Тебя и могила не исправит… Я ей про храм да свет, а она про мужиков без штанов… А вот и исцеля́ки…

Потом Став куда-то делся, а меня взяли в оборот целители. Оттерли резкопахнущим раствором глаза, и я, наконец, их открыла.

Садилось солнце, но от униформы все было белое с незначительными темными вкраплениями, а потом стало только белое. Меня уложили на платформу и сунули в магмобиль. Облепили мерзкими штуками и заклятиями, совали в рот всякую гадость.

Первую я даже хлебнула от неожиданности, и мысли сделались вялыми, как снулые рыбины. Наверное поэтому я думала так долго.

Мы приехали в специализированный медцентр надзора, меня устроили в палате, а я все еще продолжала думать, почему целители успели раньше. Почему они здесь, а его нет?

Ведь у нас тьма на двоих, и он не мог не…

Он не мог, потому что его нет?

Его нет… Его нет… Егонетегонетегонетего…

Чем мне теперь дышать?..

Здание вздрогнуло и укрепленные стены с заложенными на стадии постройки маггасителями пошли трещинами. Орала, надрываясь, сирена. Что-то страшное ломилось с той стороны, разрывая щиты как бумагу…

Тьма… Это тьма шла на мой зов.

Мое целое.

Мар…

— Я здесь, я здесь, я здесь, сердце мое…

Гладил дрожащими руками по лицу, прижимая полезшие перья, обнимал за плечи в больничной сорочке, тлеющей проплешинами прогоревшей ткани, целовал мокрый нос, лоб и губы. А сам…

Почти голый, в какой-то мятой красной простыне? плаще? Глаза запавшие, подсвеченные синим. Привратные ленты поперек груди в три витка и одна — вдоль от щеки до бедер, прямо по сердцу.

Улыбался безумной улыбкой, навыдирал волос, запутавшись костистой лапищей в шевелюре… Мое чудовище.

Мое…

«Мое…»

— Вы сегодня целенаправленно собственность Управления портите, Холин? — раздался желчный голос Арен-Тана.

Я выглянула одним глазом. Тон инквизитора никак не вязался с выражением облегчения и… радости? Серьезно? Мар на него вообще не отреагировал, продолжая сладко сопеть мне за ухо, как изголодавшийся вампир, и сжимать и так настрадавшиеся ребра.

— Нельзя было через дверь войти? — нудел Арен-Тан.

— А меня бы пустили? — буркнул Холин, оставляя мою шею, и покосился на инквизитора синим глазом. — И потом, стены хлипкие, щиты дрянные… Тут явно ремонт нужен.

— Теперь точно будет и исключительно за ваш счет.

— Что, и в Управлении за мой? А как же обстоятельства непреодолимой силы?

— В Управлении как раз были обстоятельства, а тут явный умысел.

— Знаете что, светен? Идите в… А лучше мы сами уйдем.

Я ничего против не имела. Ушли как настоящие некроманты — гранью и не прощаясь.

* * *

— Бесподобно, — заявил эльф, когда мы с Маром в обнимку объявились посреди холла.

Эфарель в сияющем бело-золотом одеянии со следами спешной и не слишком тщательной чистки, окупировал диван и был центром занимательной скульптурной группы, глядящей на нас во все глаза. Под левый бок к нему воробушком приткнулась Дара в обнимку со старым портфелем Марека, Лайм и Най гордо и независимо сидели впритирку с подлокотниками по краям. Глаза у обоих были подозрительно красные.

— Элена, — мягко произнес Альвине, — теперь можно отпустить.

Я только сейчас заметила, что дочь вцепилась в один из золотистых шнуров на поясе Эфареля до белых костяшек.

— Доброй ночи, звездочка, — так же ласково сказал он ей, когда пальцы разжались. — Доброй ночи, Рикард. Найниэ, — голос неуловимо поменялся, переходя в другую тональность, — нам пора.

Най, худенький и немножко нескладный, поднялся, пробормотал слова прощания, смущенно отводя глаза. Да, вид у меня сейчас как раз влюбчивых подростков смущать.

Эльфье семейство двинулось к выходу.

Мне Альвине просто улыбнулся, коснувшись своей груди над сердцем, Мареку — со значением.

— Холин, вам несказанно идет красный. И… платье возвращать не обязательно.

То, что вполголоса ответил Холин, можно было назвать словами прощания. С некоторой натяжкой. Во всяком случае, пожелание доброго пути там присутствовало, если не принимать во внимание место назначения.

Когда нам, наконец, удалось отлепить от себя детей и поочередно (иначе начиналась тихая паника) нормально вымыться и переодеться, и когда я (хотя обычно это делал Мар) уложила их спать в их старой общей детской и смогла добраться до спальни, то никого там не нашла.

Марек нашелся внизу. Стоял, ссутулившись, упершись руками в комод, выполняющий функцию бара, и бездумно таращился в темный монитор домашней магсети. Руки у него были, как у Дары, сжимающей пояс Альвине.

Обернулся. Нервы с колючками торчком, и тень под ногами мечется.

— Мика…

От него тянуло холодом грани, и бездный страх отражался в глазах синими бликами. Страшно было и мне. Стало сейчас от того, как испугался он. Но ведь все обошлось…

— Ты обещала.

— Обещала. Но разве ты не за тем просил обещать невозможное?

— Нет! — он говорил спокойно, но кричал изнутри. Зло. Отчаянно. Ему было так больно, что он не замечал, что этим делает больно и мне тоже.

— Ты. Обещала. Не рисковать. Собой.

И с каждым словом будто всаживал в меня трехгранные каменные иглы. Те самые, что не оставили следов на моем возрожденном из пепла теле, но оставили в памяти.

— Мар, все обошлось…

Мне хотелось потянуться и обнять, но пальцы немели от его взгляда.

— Ты не можешь так поступать. Ты, в первую очередь, должна была подумать о нас. О детях и обо мне. Прежде чем лезть сломя голову. Ты не можешь нас… Меня!.. Вот так оставить. Ты не вернешься туда. Я против. Я не позволю. Я запрещаю! Я…

Было страшно. А теперь стало холодно.

Осколки внутри меня пришли в движение, перемещались, проворачивались, шуршали, поскрипывали… Сложились.

— Выбирай, Мар, «мы» или «ты»?

— Я… — начал он, но я перебила.

— Прекрасный выбор, магистр Холин. Думаю, вы найдете, где провести эту ночь и все последующие тоже. Всего доброго.

Что-то шлепнулось, проскакало по ступенькам. К моим ногам подкатился мягкий меховой шар с веревочными ручками и ножками и крестиками вместо давно потерянных глаз — игрушка, которую когда-то давно Лайм брал с собой в постель.

Дети в пижамах стояли на лестнице.

Спустились. Было так тихо, что я не слышала звука их босых ног.

Дара по прежнему прижимала к себе старый портфель, хотя я точно помнила, что забрала его из спальни, когда выходила.

Дочь, немного странно выглядящая без неизменных наушников, пройдя мимо меня, отдала портфель Мареку. Затем вернулась и встала рядом со мной.

— Рикард? — спросил Холин.

— С ними должен кто-то быть, па, — сказал сын и тихонько взял за руки меня и Дару.

— Все верно, — кивнул Мар. Кривая улыбка шрамом разрезала лицо. — Все верно.

Ушел. Даже оборачиваться не стал, хотя все внутри меня речитативом в такт пульса повторяло «обернись», и он наверняка слышал, пока между нами сама собой не встала немая тишина. Пусть так…