Глава 11

Порхов показался за поворотом ещё до сумерек.

Дорога вынырнула из леса, пошла вверх по пологому холму — и на гребне, за излучиной Шелони, открылся город. Я придержал Буяна и невольно присвистнул.

Сложенная из серого известняка крепость возвышалась на высоком берегу, а над ухоженными стенами с подновлённой кладкой поднимались четыре башни. На самой высокой из них торчала колокольня с крестом, а ниже, из бойниц, выглядывали воронёные стволы пушек. Настоящие, не фальконетик мой, а полноценные орудия.

Город жался к крепости, как цыплёнок к наседке. Основная застройка располагалась внутри стен и на подступах — деревянные дома, купеческие особнячки, церкви, лавки. Всё тесно, плотно, друг на друге. Снаружи за стенами тоже стояли дома, но посад был обнесён дополнительным частоколом, и видно было, что строили его отнюдь не для красоты

Внутри стен над крышами поднимался собор, рядом разместились присутственные места, казённые здания и торговая площадь с гостиным двором. Берега Шелони соединял плавучий мост.

После деревни, где главная достопримечательность — покосившаяся церквушка без батюшки, Порхов выглядел почти как столица. Пушки на стенах, караулы на башнях, дым из труб и колокольный звон к вечерне. Здесь были солдаты, порох и каменные стены — всё то, чего мне так не хватало в Малом Днище.

Ехали мы не спеша. Кони сабуровской ватаги, хоть и отдохнули за ночь, всё ещё были подуставшие после разведки, и Сабуров, несмотря на нетерпение, своих не гнал. Жалел. И правильно — в этих краях сложно было найти лошадь на замену.

Зато времени для разговоров у нас было в избытке. Сабуров, при всей своей манере рубахи-парня, оказался собеседником неожиданно толковым. Шутил грубовато, но метко, рассказывал истории из кавказских походов — одну смешнее другой, — и между делом давал советы, которые в учебниках не вычитаешь.

— Вот что я тебе скажу, Дубравин, — проговорил он, когда мы выехали на большак и до Порхова оставалось вёрст пять. — Насчёт крестьян твоих. Ты к Калинину сразу иди, как приедешь.

— К секретарю?

— К нему самому. Сергей Авдотьевич — мужик непростой, но правильный. Ежели ему всё обсказать, без утайки, как есть — поможет. Он по закону человек, но и по совести тоже. А главное — он тут, в уезде, почитай, всех знает и со всеми может договориться. Без него ты в канцелярии месяц просидишь и ничего не добьёшься, а с его словом за два дня бумаги выправят.

— Да с чего бы это? — усомнился я. — Что я ему, брат или сват, что ли?

— Брось, — Сабуров усмехнулся. — Ты нам всё ж не чужой человек. Козодоев тебя рекомендовал, я за тебя поручусь. Да и история с ордой — это, Дубравин, не пустяк. Калинин тоже понимает, что тебе лишние руки — на вес золота. Не дурной, чай. Так что не переживай, выправит.

Я вздохнул. Твои бы слова, да к богу в уши, Сабуров…

Порховский посад укреплён был не чета моему частоколу. Вышки, на вышках — пушки, у пушек — солдаты. Перед окованными железом воротами — брёвна, рогатки, при воротах — караул, четверо солдат в потрёпанных мундирах и с фузеями. Не парадный, конечно, вид, но и не спящие — бдели. Времена такие, что бдительность лишней не бывает.

— Стой! Кто такие, по какому делу?

Сабуров выехал вперёд и откликнулся привычно, по-офицерски:

— Сабуров, Дмитрий Александрович, с ватагой. Ездил по заданию исправника, возвращаюсь с докладом. Со мной — Дубравин Александр Алексеевич из Малого Днища, по делам канцелярским.

Старший караула — унтер с рябым лицом и выцветшими глазами — оглядел нас, оглядел ватагу, задержал взгляд на собаках, которые жались к лошадиным ногам.

— Сабуров, — унтер хмыкнул. — С ватагой, значит… Ну, езжайте. Только оружие при себе держите, а не палите по воронам, как в прошлый раз ваши молодцы устроили, когда перепились…

— Это не мои были, — Сабуров ухмыльнулся, и было непонятно, правду он говорит или нет.

— Ага, конечно, — буркнул унтер. — Открывай! — скомандовал он солдатам.

Ворота открылись, и мы въехали в Порхов.

После деревенской глуши город ошарашивал. Не размерами — Порхов уместился бы в пару петербургских кварталов, — а тем, что здесь были люди. Много людей. Живых людей, которые ходили по улицам, не оглядываясь через плечо и не хватаясь за топор при каждом шорохе.

Внутри крепости было тесно — дома стояли впритык, улочки кривые, узкие, две телеги не разъедутся. По деревянным мостовым грохотали колёса, на углах торговали пирогами и сбитнем, мальчишки гоняли по канаве мяч и орали так, что кони шарахались.

У коновязи перед трактиром фыркали лошади, из дверей тянуло щами и табачным дымом. Купеческие дома — деревянные, на каменных подклетах, крепкие, с вывесками: «Лавка суконная», «Аптека». На перекрёстке маячил будочник и провожал нашу кавалькаду ленивым взглядом.

Среди обычной городской суеты то и дело мелькало военное — солдаты в мундирах, фузеи у караулок, пушечные стволы на стенах. Город жил мирной жизнью, но жизнь эта проходила за каменными стенами и под охраной гарнизона, и это уже не казалось никому странным.

Мы ехали вместе до перекрёстка у собора, потом Сабуров придержал коня и повернулся ко мне.

— Ну, Дубравин, мне к исправнику. Доклад, бумаги, вся эта волокита. А ты давай размещайся, с дороги приведи себя в порядок. Есть тут постоялый двор, «Шелонь» называется, на набережной сразу за мостом. И перина без клопов, что по нынешним временам уже чудо, и пиво вкусное подают, и, — Сабуров наклонился ближе и понизил голос, — дочка хозяйская — страсть, как хороша. Мы-то, старые пни, нам уже ничего не грозит, а вот некоторые, молодые, горячие, да с самого Петербургу…

Сабуров откинулся в седле и расхохотался так, что лошади вздрогнули, а проходившая мимо баба с корзиной шарахнулась и перекрестилась.

— Дмитрий Александрович, — сказал я с достоинством, — я по делу приехал, а не за…

— А я тебя про дела и говорю! — перебил Сабуров, разом посерьёзнев. — Ладно, слушай сюда, Дубравин. Разместишься, умоешься — и как стемнеет, приходи в трактир «Три щуки». Это тут, на Торговой, любой покажет.

— Зачем?

— Я тут подумал по дороге, — Сабуров снова понизил голос и наклонился ближе. — Я к исправнику сейчас, доложусь по разведке. А после отдохнуть хочу. Исправник он тоже, после дня, так сказать, трудового. Тоже, думается, захочет еще порговорить, уже в неформальной, так сказать, обстановке. А там, глядишь, и Калинина с собой приведу. Настоящие дела, брат, — он ткнул пальцем мне в грудь, — не в кабинетах делаются. Смекаешь?

Я смекал. В кабинетах — бумаги, доклады, канцелярский язык и чиновничья осторожность. А в трактире — выпивка, разговор по душам и решения, которые принимаются до того, как их оформят на бумаге. Сабуров был не так прост, как хотел казаться.

— Смекаю, — сказал я. — «Три щуки», как стемнеет. Буду.

— Вот и ладно, — Сабуров протянул руку, и я её пожал. — Давай, Дубравин. Приведи себя в божеский вид и приходи. Калинин — человек аккуратный, ему нравится, когда собеседник выглядит прилично.

— Учту.

— А дочку хозяйскую зовут Алёной! — крикнул Сабуров уже на ходу, разворачивая коня. — Запомни!

И загоготал так, что с крыши ближайшего дома снялись голуби.

Ватага потянулась за ним. Я смотрел им вслед и думал, что Сабуров, пожалуй, из тех людей, которых полезно иметь в друзьях. И опасно — во врагах.

Я тронул Буяна и поехал искать постоялый двор «Шелонь». Перина, пиво и дочка хозяйская — это, конечно, заманчиво. Но «Три щуки» вечером важнее. Если Сабуров и вправду приведёт Калинина и исправника за один стол, полдела будет сделано ещё до того, как я переступлю порог канцелярии.

* * *

Когда стемнело, я отправился на поиски «Трёх щук».

Постоялый двор разместился у самого частокола в той части посада, где улочки петляли и ветвились, как заячьи тропы в кустарнике. Фонарей почти не было — два-три на весь квартал, и те чадили так, что от них было больше дыма, чем света. Закоулки, тупики, проходные дворы, заборы — сам чёрт ногу сломит. Я дважды свернул не туда, прежде чем выбрался на главную улицу.

Из дорожного я успел переодеться. Чистая рубаха, сюртук, сапоги протёр — не франт, конечно, но и не оборванец с большака. Кобуры с Лепажами снял и оставил в комнате — и так, пока по городу ехали, насобирал взглядов. Из оружия я оставил саблю на боку и терцероль в жилетном кармане. В городке-то спокойно, но привычка — дело такое.

После дороги я успел умыться, перекусить, и чувствовал себя, надо сказать, вполне по-человечески. Пива, нахваленного Сабуровым, пить не стал — вечер обещал быть деловым, и являться к исправнику с пивным духом было бы дурным тоном. А вот на дочку хозяина посмотрел.

Итак, она звалась Алёной.

И правда, ладная. Русая коса до пояса, румянец во всю щёку, глаза — карие, с чертовщинкой. И, кажется, рекомендована была Сабуровым не зря, потому что, когда подносила мне миску с кашей и кувшин с квасом, так и стреляла глазками из-под ресниц, так и норовила задеть плечом. И ту самую миску поставила на стол, наклонившись так, что я получил исчерпывающее представление о достоинствах, которые Сабуров деликатно обозначил как «выдающиеся».

Представление было впечатляющим. В другое время я бы, пожалуй, и задержался, и к пиву перешёл, и ещё разок попросил каши — исключительно ради повторения представления. Но сейчас было не до того. Потому я пообедал, кивнул хозяину и отправился в город.

Главная улица вела к центру — к Торговой площади, на которой расположились присутственные места и собор. Народу стало меньше, зато чаще попадались патрули — двое-трое солдат с фузеями, обходивших внутренний периметр. Один из них покосился на мою саблю, но ничего не сказал — дворянину оружие по закону положено, а по сюртуку и сапогам видно, что не бродяга.

На углу я перехватил босого вихрастого мальчишку, из той братии, что носятся по улицам до полуночи, и никакие мертвяки им не указ.

— Братец, «Три щуки» — это где?

— А это вам вон туда, барин, — мальчишка ткнул пальцем в переулок. — По Кузнечной до конца, потом налево, там и вывеска.

Я кинул ему копейку, он поймал на лету, сверкнул зубами и растворился в темноте. Шустрый народ — порховские мальчишки.

Трактир нашёлся там, где и было сказано, в конце Кузнечной, за углом, в приземистом каменном доме с широкими окнами. Над дверь болталась вывеска — три щуки, нарисованные друг за дружкой, кружком, каждая хватает предыдущую за хвост. Выполнено бойко, с огоньком — видно, что маляру заплатили, не поскупившись.

Я толкнул дверь и вошёл.

Внутри, несмотря на ранний вечер, было людно, шумно и густо накурено. Табачный дым висел слоями, огоньки свечей еле пробивались сквозь мглу, и в этой мгле галдели, хохотали, спорили и стучали кружками по столам человек, наверное, полсотни.

Все столы были заняты. Публика собралась самая разнообразная: купцы, мелкие чиновники в мундирах с засаленными воротниками, отставные офицеры, мещане, какие-то подозрительные личности в углу, которые притихли, когда я вошёл, и снова зашептались.

Место, в общем, было из тех, в каких и за кошельком следить надо, чтоб не лишиться, и за языком — чтоб не нарваться. То ли на вызов на дуэль, то ли просто на перо в бок в том самом тёмном переулке, по которому я сюда пришёл.

Я стоял у входа, оглядываясь и пытаясь разглядеть в дыму Сабурова, когда из дальнего угла раздался рёв, от которого вздрогнул ближайший купец и пролил пиво на соседа какой-то офицерик:

— Дубравин! Давай сюда, к нам!

Весь трактир, разумеется, повернулся на этот рёв. Полсотни пар глаз уставились на меня с тем жадным любопытством, с которым провинциальная публика разглядывает каждое новое лицо, — а лицо моё ещё и было объявлено на весь кабак фамилией, которую тут, может, кто-то и слышал.

Замечательно. Ну спасибо, Дмитрий Александрович. Нет ничего лучше известности для человека, которого и так половина уезда считает ссыльным душегубом.

Я, ругаясь про себя, протиснулся между столами — кто-то подвинулся, кто-то нет, и одного мне пришлось обойти вместе со стулом, потому что мужик был такой комплекции, что между ним и стеной не прошёл бы и кот, — и добрался до дальнего стола.

Стол был заставлен. Бутылка водки — уже початая. Штоф с чем-то тёмным, огромное блюдо с жареной рыбой — судак, если не ошибаюсь, миска солёных груздей. Хлеб, нарезанный ломтями, пара крынок с квасом. Сабуров, видно, не поскупился — или не из своего кармана угощал.

Сам Сабуров сидел у стены, раскинув локти, с чаркой в руке и усами, блестящими от жира, — видно, к рыбе уже приложился. Рядом с ним сидел человек средних лет — крепкий, коренастый, в гражданском сюртуке, но с выправкой, которую гражданский сюртук скрыть не мог. Спина прямая, плечи развёрнуты, подбородок вперёд — так сидят люди, которым мундир привычнее партикулярного платья. Лицо у него было обветренное, жёсткое, с аккуратными бакенбардами. И глаза — цепкие, внимательные, оценивающие.

Напротив сидел Сергей Авдотьевич Калинин собственной персоной — секретарь уездного предводителя дворянства, а по совместительству мой недавний секундант. Увидев меня, он кивнул — сдержанно, но без холода.

— А, Дубравин, — Сабуров поднялся, широким жестом указал на свободный стул. — Присаживайся, в ногах правды нет. Калинина, Сергея Авдотьевича, ты уже знаешь, виделись. А это, — он повернулся к крепкому мужику, — стало быть, наш уездный исправник, Щукин Антон Владимирович. Антон Владимирович — это Дубравин Александр Алексеевич. Я вам о нём, ваше благородие, рассказывал.

Я пожал протянутую руку. Рукопожатие у исправника оказалось сухим, но крепким. Щукин. Три щуки. Я вспомнил вывеску и тихонько хмыкнул. Что ж, кое-что начинало проясняться. Я ведь ещё на входе удивился, с чего бы исправнику и секретарю предводителя дворянства сидеть в заведении для купцов и мещан. А оно вон как — хозяин, видимо, не чужой человек. Или заведение… не чужое, скажем так.

— Вот, держи! — не успел я сесть, как Сабуров ткнул мне в руки наполненную чарку. — За знакомство! Александр Алексеич у нас — тот ещё рубака и истребитель нежити, — Сабуров обращался к исправнику, но голос его разносился, подозреваю, до соседних столов. — У Козодоева на охоте кабана положил одним выстрелом! А потом саблей с десяток непокойцев настрогал, когда они в овраге Варю Козодоеву сожрать пытались!

— А до этого младшему Краснову ухо отстрелил, — негромко сказал Щукин и посмотрел на меня без улыбки. — Наслышан. Наслышан, Александр Алексеевич.

Сабуров широко оскалился.

— Стало быть, и до вас молва докатилась, Антон Владимирович!

— До меня докатилась не молва, а оба Красновых, старший и младший, — исправник отпил из чарки. Говорил он спокойно, ровно, без нажима — но от этого спокойствия делалось неуютнее, чем от крика. — На следующий же день. Рассказали мне, как сосланный из Петербурга Дубравин, которого за смертоубийство только чудом на каторгу не отправили, едва приехав, за старое принялся.

За нашим столом воцарилась тишина. Сабуров перестал лыбиться, Калинин невозмутимо жевал груздь.

— И, честное слово, — продолжил Щукин, — если бы не подвернулся мне Сергей Авдотьевич, который, как выяснилось, на той самой дуэли секундантом был, — стучались бы к вам, Александр Алексеевич, приставы в ворота. Которых очень интересовал бы вопрос, почему это ссыльный, которого отправили из столицы, у местных властей не отметился, и с какой стати уважаемых людей стреляет. Потому как подано мне это было едва ли не как разбойничье нападение.

Я смотрел на исправника и чувствовал, как внутри начинает подниматься тихая злость. Умение держать себя в руках, которым я так тщательно воспитывал в себе после той злополучной дуэли, вследствие которой меня сюда и законопатили, сейчас проходило серьезное испытание. Потому что одно дело держать лицо при игре в преферанс, допустиим, и совсем другое — когда тебе в это самое лицо, при свидетелях, за чужим столом, пересказывают клевету, а ты еще и должен сидеть, кивать и улыбаться.

Но я же решил пересмотреть свои взгляды на жизнь? Решил. Вот и пересматриваю.

— Право слово, Антон Владимирович, — сказал я, глядя исправнику в глаза, ровно и спокойно. — Сейчас и у меня появляется желание подать жалобу. На того, кто слухи да клевету обо мне распускает. Статуса ссыльного я официально не имею. Смертоубийств не учинял. На дуэль был вызван, а не вызывал. То, что вызвавший сам пожелал до смерти стреляться, — это его выбор. Что до ранения Краснова-младшего, — я помолчал, — будь я настолько отчаянным душегубом, как вам описали, то, поверьте, Краснов бы к вам не с простреленным ухом приехал, а привезли бы его в ящике деревянном, с дыркой ровно промеж глаз. Столицу я покинул, потому что случай тот на меня оказал скверное воздействие. Решил пересмотреть кое-что в своей жизни и заняться отцовским наследством. А что касается обеда у Козодоева — так тут уж, простите, не моя вина. А вина старшего Краснова, который сына в детстве порол мало и не объяснил, что языком трепать, как помелом — дело последнее. А уж если треплешь — думай, в чью сторону.

Исправник смотрел на меня, не мигая. Потом коротко хмыкнул.

— Знаю я вашу историю, Александр Алексеевич. И о статусе осведомлён. И о том, что такового вы не имеете исключительно благодаря доброй памяти отца вашего, который верно служил государю, живот за него положил, да друзей добрых после себя оставил. О том, что Краснова-младшего вы подстрелили за дело, тоже знаю. Как и о том, что только по собственной доброй воле его не пристрелили насмерть. Всё я знаю, должность у меня такая, — он отпил ещё и поставил чарку. — И правильно вы сделали, что Сергея Авдотьевича в секунданты позвали. Кому другому я бы, может, и не поверил. Потому приставы к вам и не наведались.

Он помолчал.

— Да только я вас предупредить хочу. Мне в моём уезде беспорядков не надо. Я их не терплю. Мне тут и без того с мертвяками возни по горло. Так что имейте в виду, пожалуйста, Александр Алексеевич.

Я смотрел на исправника. Тон разговора мне не нравился. Категорически не нравился — эта манера сначала предъявить, потом сказать «я всё знаю», и в конце как бы предупредить. Как бы по-добренькому. Следственный приём, не беседа. Но делать нечего. Исправник — не Краснов. С исправником ссориться нельзя, а стреляться — уж тем более. Особенно когда тебе от него нужны солдаты, бумаги и добрая воля.

— Я вас услышал, Антон Владимирович, — сказал я.

По тону было понятно, что это именно «я вас услышал» — а не «слушаюсь» и не «не извольте беспокоиться».

Щукин посмотрел на меня. Я посмотрел на Щукина. Калинин, доевший груздь, с интересом натуралиста смотрел на нас обоих.

Сабуров, почуявший, что разговор пошёл в совсем иное русло, хлопнул ладонью по столу.

— Так, господа! Что-то мы куда-то не туда завернули. Это всё от излишней трезвости, я вам точно говорю. Давайте-ка выпьем, закусим как следует, а дела — дела потом. Кстати! Помню, был у меня на Кавказе случай…

Дальше всё пошло по накатанной. Сабуров травил байки, Калинин периодически смеялся, но всё больше налегал на водочку и закуски. Исправник хмыкал, слушал Сабурова с интересом, но без подобострастия.

Трактир шумел, я сидел без настроения, не отказываясь от выпивки, когда наливали, не обжираясь, но закусывая и всё больше думая о своём. Мысли в голове вертелись мрачные, не давала покоя история с Красновым.

Не зря, стало быть, Варя меня предупреждала. И впрямь — говно человек оказался. Надо же, после проигранной дуэли взять отца и побежать исправнику жаловаться… В Петербурге после такого ему бы ни в одном салоне руки не подали. Здесь нравы попроще, да…

Вот же урод! Нужно было и впрямь дострелить его, да и дело с концом!

Я резко оглянулся, в очередной уже раз поймав на себе чужой взгляд, и снова никого конкретного не заметил. Народу полно, но кто-то явно интересовался моей персоной больше обычного. Понять бы, кто да с какой целью…

Моё внимание снова переключилось на разговор за столом, который сейчас шёл на повышенных тонах.

— А я говорю — нет у меня людей, Сабуров! — громче, чем следовало бы, говорил Щукин. — Какой гарнизон? О чём речь? Ты думаешь, будь у меня людей в достатке, я бы тебе, оглоеду, платил из уездной казны, чтоб твоих головорезов на разведку отправить? У меня самого шиш да маленько, случись чего, на все стены не хватит. А ты — солдаты, гарнизон… Ты что думаешь, у меня тут полк императорской лейб-гвардии расквартирован? У меня самого два калеки в три ряда, и те инвалиды! Так что не может быть даже речи!

— Антон Владимирович, да пойми ты! Орда, ежели досюда дойдёт — тебе ж самому плохо будет! Она ж придёт не так, как сейчас, она в силах тяжких будет! Их на Валуйки напало пятьсот голов, после — под семь сотен стало. А сколько народу жило в тех деревушках, что я потом растерзанными нашёл — тут тебе виднее, сам посчитай, сколько мертвяков теперь на Порхов движется! Ежели они ещё и нас пожрут по дороге…

— Вот как пожрут — тогда и поговорим, — отрезал исправник. Впрочем, тут же объяснился, видя, как наливалось кровью лицо Сабурова. — Ну нет у меня людей, Дмитрий Саныч, не-ту! А есть приказ: гарнизон держать в крепости, экспедиций не проводить, помещикам да дворянам сдерживать мертвяков самостоятельно. Всё, чем я могу тебе помочь — пороха бочонок выделить на оборонные нужды. Да вон ещё… — исправник задумался на миг, потом махнул рукой и повернулся к Калинину. — Сергей Александрович. Александр Алексеевич к нам по делу канцелярскому приехал. Он к тебе завтра зайдёт — ты уж сделай так, чтоб оно в его пользу решилось, добро?

— Всенепременнейше, Антон Владимирович, всенепременнейше, — закивал Калинин, бросив на меня взгляд. — Не извольте беспокоиться. Сделаем всё, что сможем, в лучшем виде.

А вот тут настроение у меня приподнялось. Стало быть, Сабуров с Щукиным уже и моих крестьян выморочных обсудить успел? Ну, хват, ну молодец! М-да. Видимо, если орду сдюжим, придётся его в гости звать, стол накрывать. Я и не надеялся, а оно вон как…

Впрочем, полностью погрузиться в ликование мне не дали два слова, которые я только что услышал в разговоре. И звучали эти слова как «бочонок пороха».

— Спасибо за содействие, Антон Владимирович, — повернулся я к исправнику. — Скажите, а я вот сейчас про порох услышал… Его же всем, кто на пути орды стоит, выделяют, получается? На оборонные нужды? — мой голос звучал слаще шербета, но Щукина было не провести.

Впрочем, то ли и правда он человеком был неплохим, просто строгим, то ли Сабуров был прав, и всё это исключительно от излишней трезвости, только осаживать он меня не стал, лишь засмеялся да отсалютовал чаркой.

— А тебе, Александр Алексеич, палец в рот не клади — по локоть откусишь. Вылитый отец, как есть… Зайдёшь завтра в управу, выпишу тебе бумагу, заберёшь у интенданта свой бочонок. На вас ведь орда и впрямь в первую очередь навалится…

Дальше выпили за щедрость государя — на деле, полагаю, о нуждах дворянства в Порховском уезде знающего только то, что они есть, за сухость пороха, ну и за то, чтоб орда проклятая в болотах сгинула, до нас не добравшись. Ещё через несколько тостов Сабуров начал намекать на поездку к неким дамам, Калинин стал клевать носом, и я засобирался.

— Да ты чего, Дубравин! — гудел на весь трактир Сабуров. — Да поедем кутить! Ночь только начинается!

С большим трудом сумел я его убедить, что нынче мне абсолютнейшим образом не до кутежа, нарвался на шутку о том, что меня, должно быть, ждёт дочка хозяина постоялого двора, откланялся и направился восвояси.

Воздух на улице был прохладным и крепким, аж голова закружилась. Хотя, полагаю, причиной тому была всё же не особенность Порховской атмосферы, а количество выпитого за столом с неугомонным Сабуровым.

Как бы то ни было, настроение у меня было пречудеснейшим, и восвояси я направился, легкомысленно насвистывая популярный мотивчик. Фонари горели хорошо, если через один, и каждый раз, когда я впотьмах спотыкался, свист сменялся приглушённой руганью.

Я уже миновал основную часть пути и углубился в совсем уж тёмные переулки посада, когда сзади послышались шаги. Резко остановившись, я прислушался. Нет, никого, тишина.

Пожав плечами, я пошёл дальше — и шаги тут же послышались снова. Моментально протрезвев, я незаметно положил руку на рукоять сабли.

Старательно делая вид, что ничего не изменилось, я сознательно изменил маршрут, желая понять, вправду ли за мной кто-то увязался, или это возвращается на постоялый двор такой же припозднившийся гуляка.

Тот, кто шёл следом, кем бы он ни был, свернул следом за мной. Окончательно уверившись, что таких совпадений не бывает, я начал прикидывать варианты.

И в тот момент, когда я уже почти решился развернуться и спросить у преследователя, какого, собственно, чёрта он ко мне привязался, впереди из подворотни навстречу мне шагнула фигура.

— Ваше благородие, не уделите минутку? — послышался хриплый голос. Крупная фигура перегородила проход, а шаги позади ускорились.

Сомнений у меня не осталось. Сделав быстрый шаг в сторону, я развернулся так, чтобы видеть обоих неизвестных, выхватил саблю и прижался спиной к стене.

— Конечно. Я к вашим услугам, господа. Чего изволите?