Глава 10

— Ну, давай! Пошла, пошла!

Серая худая кобылка мотнула головой и потащила телегу по раскисшей тропе. В телеге, прикрытые рогожей, лежали мешки с селитрой — той, что удалось наскрести в сушильне и на складе. Сколько её годной — бог знает. Может, половина сгнила и выветрилась, а может, и ничего. Может, Кузьма разберётся и вытянет из этой трухи хоть что-то полезное. Хотелось верить, что у нашего «собретателя» что-то получится. Потому как варница снова заработает явно нескоро.

Рядом с телегой шли два мужика, за ними присматривал Егор с фузеей. Прежде чем отправиться к деревне, он повернулся ко мне.

— Барин, а вы точно не с нами? Может, прислать кого? Или самому остаться?

Такая забота трогала, но для того, что я задумал, лишние глаза и уши были совсем ни к чему. Я и встал ни свет ни заря, оставив Сабурова похрапывать в гостевой, чтобы успеть до того, как поедем, и мужиков за селитрой организовал, потому как в ближайшие дни мне было совсем не нужно, чтоб кто-то появлялся на заводике.

— Я справлюсь, Егор, спасибо, — кивнул я. — Мне тут ещё кое-что сделать нужно, а вы езжайте. Не переживай, я за себя постоять умею.

— Знаю, барин, — ответил тот, — Но будьте всё ж аккуратнее.

Телега заскрипела и поползла по тропе в сторону деревни. Я смотрел вслед, пока она не скрылась за поворотом, и ещё с минуту слушал удаляющийся скрип колёс. Потом стало тихо. Лес, утренний туман, запах гари от пожарища, и — тишина. То, что нужно.

Варница ещё дымилась.

Я обошёл пожарище по кругу. Вчера после боя я распорядился собрать все мертвяцкие головы и побросать в огонь. Все, включая башку водителя, которую Григорий лично отделил от того, что осталось после выстрела из фальконета.

Прежде чем бросить её в костёр, я постоял немного, думая, что было бы очень интересно разрезать её и посмотреть, что там внутри, но, по здравому размышлению, бросил эту затею — я даже близко не анатом, и содержимое мертвяцкого черепа мне ничего не скажет. А вот мозги, оставленные без присмотра, — это прокорм для новых тварей. Нет уж. В костёр — и дело с концом.

В остальном зрелище собой варница представляла прискорбное. Стены обрушились внутрь, и от здания остались, по сути, кирпичная печь, медный чан — закопчённый, но целый — и груда головешек, которые лениво курились в утреннем воздухе.

Стропила, балки, доски, навес — всё сгорело, и сквозь пепелище проступал земляной пол, покрытый коркой спёкшейся глины. Но варница — это, по сути, и есть чан и печь. А стены и крыша — это всего лишь дерево, вопрос рабочих рук и времени. А рабочие руки у меня, если всё сложится, скоро появятся. И руки эти не будут уставать, жаловаться и просить жрать.

Я остановился на краю пожарища, стиснул под рубахой камень и потянулся даром в чащу.

Камень отозвался сразу — охотно, мягко, как отзывается хорошо объезженный конь. После вчерашнего он и впрямь стал другим: послушнее, ближе, словно между нами установилось что-то вроде понимания. Мир привычно сместился, посерел, и в этой серости проступили огоньки.

Огоньков было четыре… А нет, пять! В лесу, вокруг заводика, на расстоянии ста-двухсот шагов. Бродили кругами, бесцельно, как скотина, которую выпустили из загона и забыли. Но огоньки были яркие — заметно ярче, чем у обычных бродячих мертвяков. Откормленные. Бывшие слуги водителя. То ли умудрившиеся каким-то образом сбежать во время пожара, то ли вовсе ночевавшие где-то в другом месте… Но это точно были они. Голодные, потерянные, без хозяина.

Ну, что ж, ребятки. У меня хорошие новости: у вас будет новый хозяин.

Отпустив камень, я подобрал холщовый мешок и пошёл в лес.

* * *

Первого мертвяка я нашёл шагах в ста от заводика. Здоровый мужик в остатках армяка, с руками, которые были толще моих бёдер, — откормленный, но ещё не начавший обрастать хитином. Он стоял между двух берёз и раскачивался из стороны в сторону, таращась в никуда слепыми бельмами.

Я сжал камень и потянулся к его разуму — ну, точнее, к тому, что от него осталось.

И — к моему удивлению — мертвяк поддался сразу. Не просто поддался — потянулся навстречу, как пёс, который скулит у двери и ждёт, когда хозяин впустит. Разум, привыкший быть под контролем водителя, сам искал руку, которая его сожмёт. Не огарочек — свечка, яркая, тёплая, послушная. Я обхватил её невидимой ладонью, и мертвяк замер, уставившись на меня с выражением тупого ожидания.

— Стоять, — сказал я. — Ждать.

Тот послушно замер, а я пошёл дальше.

Второй мертвяк нашёлся через десять минут, третий — ещё через пять. Все — бывшие слуги, все откормленные и послушные до оторопи. Стоило протянуть руку, нащупать «свечку» и сжать — и они замирали, покорные, готовые выполнить любой приказ.

То ли камень давал мне столько силы, что для них я был неотличим от водителя, то ли разумы, однажды сломленные и привыкшие быть под контролем, повторно подчинялись без сопротивления. Я не знаю. Но меня это и не интересовало, по крайней мере, сейчас. Главное, что результат был, и он меня устраивал.

Четвёртого пришлось поискать — он забрёл далеко и стоял перед ручьём, с опаской глядя на воду. Этот оказался покрупнее остальных, и на плечах у него уже проступали бурые бляшки. Ещё пара месяцев — и обрастёт хитином, как козодоевские борзые. Я сжал его «свечку» крепче, с усилием — этот сопротивлялся, хоть и вяло, как сонный пёс, которого тянут за ошейник, — и мертвяк, дёрнувшись, подчинился.

По дороге назад я наткнулся на пятого. Он стоял в стороне, упёршись в берёзу, и будто чего-то ждал. Я хмыкнул, накинул на него незримый поводок и увлёк за собой.

Пятеро. Пятеро откормленных, подконтрольных мертвяков, стянутых ко мне зеленоватыми нитями.

Голова гудела, но терпимо. Камень пульсировал в такт ударам моего сердца, работая, подобно отлаженному, привычному инструменту. И никакого кровоизлияния носом, никаких обмороков. Хорошо.

Собрав мертвяков, я повёл их за собой. Добравшись до нужного места, остановился, выставил их перед собой строем, как мёртвую гвардию, и вытряхнул из мешка два топора, которые утром умыкнул в деревне.

— Подойди, — приказал я ближайшему мертвяку. — Возьми.

Мертвяк подошёл, нагнулся, ухватился за топорище… Двумя руками, крепко, привычно, так, будто держал его раньше. Я хмыкнул и приказал взять топор второму. Тот же результат. Что ж, это не может не радовать.

Я обошёл поляну, выбирая деревья. На тех, что казались мне годными для строительства, как и в прошлый раз, я делал пометку саблей. Для начала десятка стволов будет достаточно. Вернувшись к мертвякам, я отдал новый приказ.

— Рубить, — скомандовал я и мысленно представил: деревья с содранной корой. Белое пятно — рубить. Без пятна — не трогать. Срубил — очистить от веток. Очистил — тащить к варнице.

Я тщательно представил всю последовательность действий, прокрутив её в голове. Для обычного мертвяка приказ был слишком сложным, запутается, бросит, убежит. Но эти — уже не обычные. «Мрецы отъеденные приказы разумеют куда лучше простых», — писал неведомый автор «Некроники». И оказался прав.

Двое с топорами двинулись к ближайшему помеченному дереву. Первый размахнулся и ударил — с замахом, с разворотом плеч — только щепки полетели. Да, это тебе не вялое тюк-тюк, как у моего первого лесоруба! Второй удар, третий, четвёртый — дерево затрещало и наклонилось.

Дерево рухнуло. Мертвяк без промедления перешёл к следующему, а тот, что стоял с топором, но без дела, знатно меня удивил, занявшись очисткой срубленного дерева от веток. Это они чего, сами, что ли, роли распределили? Ну дела…

Когда дерево оказалось очищено, троица мертвяков без топоров синхронно направилась к дереву. Подхватили, без какого-то видимого усилия подняли, понесли… Минут через пять они вернулись — к тому моменту мертвяк на подхвате уже начинал очищать от веток второе дерево, срубленное мертвяком-лесорубом.

Работает! Работает, надо же! Мертвяки выполняли заданную мной последовательность действий без моего прямого участия. Я специально ослабил хватку, «отпустил» мертвяков — но они продолжали выполнять поставленную задачу. Да, чего-то особо хитрого поручить им нельзя, но вот такую монотонную работу выполнять они способны. А это значит, что можно освободить четыре-пять человек от работы по заготовке леса. В наших обстоятельствах это было немало.

Оставалось последнее. Я накинул незримый поводок на пятого мертвяка и потянул его к себе. Тот послушался. Для заготовки леса мне и четверых хватит, а для этого у меня была другая задача.

Поставив его перед собой в нескольких шагах, я склонил голову набок, осматривая мертвяка. Страшная картина. Кожа серая, волосы длинные, свалявшиеся, изо рта выпирали явно увеличившиеся уже после смерти жёлтые зубы, превратившиеся в настоящие клыки… Жуть. Я потянулся к огоньку его разума и крепко сжал.

«Научись пользоваться камнем. Научись питать его. Научись перемещать в него огарочки! Ты способный, поймёшь сам!»

М-да. Способный, конечно…

Глядя на мертвяка, я попытался увидеть ту самую зеленоватую нить, что вела от меня к его разуму. Получилось. Так. А теперь… Ладно, попробуем по-простому.

Я обхватил «огарочек», как хватают репу, готовясь выдернуть её из земли, и потянул. Мертвяк что-то буркнул и шагнул назад. Я усилил хватку, крепче сжал невидимую ладонь и потянул сильнее. Тот снова забурчал. Сжав зубы, я примерился в третий раз и дёрнул что было сил.

На этот раз получилось.

«Огарочек» вышел из… Не знаю, из головы, наверное, мертвеца, как всё та же репа из земли — я едва ли не физически это почувствовал. Сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, я протянул невидимую нить между огарочком и камнем и представил, как невидимое нечто, трепыхающееся в моей воображаемой ладони, погружается в камень, растворяется в нём. Мертвяк дёрнулся, обмяк — и повалился на землю, как пустой мешок. Тело лежало на мокрой траве, и от него больше не тянуло силой. Пустая оболочка. Мясо без огонька.

А камень на моей груди рассыпался зелёными искрами, которые было видно даже под рубахой — как россыпь светлячков, которые вспыхнули и погасли. А в следующую секунду я вдруг почувствовал небывалый прилив сил. В голове прояснилось, мир вокруг проступил вдруг чётче, острее. Я будто ледяной водой в жаркий день облился.

Длилось это какое-то мгновение, потом наваждение схлынуло, и всё прошло. Я даже решил, что мне всё это показалось. Однако от камня на груди ещё расходилось тепло по телу, намекая, что всё было взаправду. Камень был тем же, но чувствовал я его иначе. Чуть теплее, чуть живее, чуть послушнее…

«Как только ты сделаешь первый шаг по тёмному пути, ты уже не сможешь с него свернуть…».

Что ж, посмотрим. Что-то мне подсказывало, что первый шаг по тёмной тропе я уже сделал. Теперь оставалось только следить, чтоб она не завела меня в чащу.

Я постоял, глядя на мёртвое тело. Голова не болела, из носа не текло, виски не ломило.

У меня получилось упокоить мертвяка, и что-то мне подсказывало, что, если сильно захотеть, поднять его обратно можно будет аналогичным образом. Но мне этого пока не нужно.

— Ну вот, матушка, — сказал я вслух. — Первый шаг.

На поляне у заводика стучали топоры. Я вернулся, посмотрел, как двое мертвяков тащили к пожарищу очищенный от веток ствол, а ещё двое самозабвенно рубили следующее помеченное дерево. Хмыкнул, погладил камень под рубахой, достал саблю и шагнул в рощу.

Нужно было поставить задачу моим лесорубам. А ещё — сделать так, чтобы никто на них не наткнулся. Но на этот счёт у меня были соображения. Думаю, всё получится. Всё-таки у меня довольно смышлёные работники.

* * *

Сабурова я нашёл у Ерофеича.

Довольный, раскрасневшийся и явно успевший принять лекарство от вчерашнего, он сидел за столом, улыбался в усы и с видимым наслаждением хлебал щи. Перед ним стояла чарка — не пустая. Напротив устроился не менее довольный Ерофеич, тоже с чаркой, однако в отличие от Сабурова, умиротворённости в его позе не наблюдалось.

Староста то и дело косился в сторону печи, у которой суетилась Марфа, и видно было, что каждый глоток он делает с той особой опасливостью, с какой мышь грызёт сыр в мышеловке.

Достаточно было потянуть носом, чтобы понять: пили они не чай.

Я хмыкнул и сел за стол. Ерофеич, уже заметно осоловевший, тут же расправил плечи и окликнул жену приказным тоном:

— Марфа! Подай барину поесть! И выпить тоже подай!

Из-за печи раздался звук, от которого Ерофеич съёжился, а Сабуров поперхнулся щами.

— Вот ужо подам! Ух, как подам! Тебе — как баре поедут! А как молодой барин вернётся — и ему тоже! Совсем с цепи сорвались! Ни дня штоб насухую!

Ерофеич втянул голову в плечи, а Сабуров, зажав рот ладонью, фыркал так, что усы раздувались.

Я повернулся к Марфе.

— Марфа, выпить мне не надо. Чаю, если есть, буду благодарен. А Ерофеичу ты, как мы уедем, всыпь, конечно, чтобы субординацию вспомнил. Но совсем не убивай, пожалуйста. Староста он хороший, мне такого сыскать сложно будет.

Марфа негромко, но отчётливо хмыкнула и загремела чайником. Сабуров фыркнул ещё раз и окунул усы в щи. Ерофеич покосился на меня с выражением собаки, которую любимый хозяин угостил палкой вместо куриных потрохов.

— Барин, да я же… — заблеял он. — Да чтоб как лучше… Мы вот с Дмитрием Александровичем с утра опохмелились и сидим тут, как огурчики. Это ж лучшее средство…

— Если средство лучшее — выкатывайся из избы и проследи, чтобы Буяна оседлали, да коней гостевых обиходили, — сказал я. — А не сиди здесь, щёки надувай. Огурчик нашёлся…

Ерофеич вскочил и моментально исчез за дверью. Нет, всё-таки нужно иногда старосту моего одёргивать, а то он что-то при Сабурове совсем важности набрался.

Марфа поставила передо мной кружку с чаем и тарелку с кашей. Молча, без улыбки — кажется, «проклятый собутыльник» в табели о рангах за ночь не поднялся. Ну и ладно. Лишь бы не коромыслом, а остальное стерпится.

Сабуров отодвинул пустую миску, откинулся на стену и посмотрел на меня.

— А знаешь, Дубравин, — сказал он. — Хорошо тут у тебя. Душевно. Я вот с утра прошёлся по деревне, так наслушался — «наш барин то, наш барин сё». Гордятся. Восхищаются. Мои стервецы, небось, только и делают, что кости мне за глаза перемывают.

Я отхлебнул чаю и пожал плечами.

— У меня всё просто, Дмитрий Александрович, — сказал я. — От каждого по способностям, каждому по потребностям. Если все как один работать будем — так ни одна орда не возьмёт. А ежели в чёрном теле народ держать, так никаких мертвяков и не надо. Сами зашибут, стоит отвернуться. А потом разбегутся.

Сабуров крякнул.

— Кажется мне, Дубравин, ты какую-то ерунду говоришь. Ежели всем крестьянам волю дать творить что вздумается, так добром это не кончится. — Он помолчал. — Но что-то в твоих словах есть… Наверное.

В дверь постучали.

— Открыто! — гаркнул я.

На пороге появился Петри. Замер на миг, коротко поклонился и шагнул вперёд.

— Доброго утра, ваше благородие. Слышали мы, в дорогу вы собираетесь…

Я подозрительно посмотрел на него.

— Ну допустим. И?

— Вы не серчайте только, барин, — Петри замялся, но продолжил. — Видел я, когда варницу зачищали, как пистоль у вас из кармана выпал и как бедою чуть не закончилось. Негоже так — пистоли по карманам таскать. Того и гляди в самый неподходящий момент…

Я нахмурился. Сабуров, заинтересовавшийся, отставил чарку и повернулся, наблюдая.

— И?

— Федька наш, Потапов сын — скорняк, руки золотые, — Петри положил свёрток на стол и развернул тряпицу. — Пришёл я к нему, обсказал, что да как, покумекали мы с ним… И вот, в общем.

На столе перед нами оказалась мешанина из кожаных ремешков, пряжек, шнуровок и каких-то петель. Я посмотрел на это, потом поднял глаза на Петри.

— Это что такое?

— Кобуры, барин, — сказал Петри. — Вроде как седельные, только на человека. Для пистолей ваших. Позвольте, покажу. Пистоли-то с вами?

Я хмыкнул, полез в ранец и достал футляр с Лепажами. Сабуров, увидев знакомую коробку, ухмыльнулся.

— В Порхов с собой тащишь? Там тоже ухо кому отстрелить собираешься?

— Привычка, — пожал я плечами я. — Я уж, почитай, пару лет с ними не расстаюсь. Ну, давай, Петри, показывай.

— Снимите сюртук, ваше благородие.

Я нахмурился, но послушался. Петри подошёл и принялся хлопотать вокруг меня.

Пояс стянул широкий ремень с двумя петлями, на которых и впрямь висели две кожаные кобуры. Кобуры легли на бёдра — удобно, ладно, не болтаясь. Дополнительный ремешок — от каждой кобуры вниз, к ноге, пристёгивается, чтобы при ходьбе не болталось. Через рукоять пистоля — узкий шнурок с петлёй: придерживает, не даёт выпасть, но выхватить можно мгновенно — дёрнул, петля соскочила — готово.

Я вложил Лепажи в кобуры и хмыкнул. Как влитые! Глазомер у Петри был что надо.

— Вот, барин, не обессудьте. Теперь и пистоль потерять сложно, и выхватить — секундное дело.

Он покраснел, отступил ещё на шаг и замолчал — видно, заготовленная речь кончилась.

Я опустил глаза. Лепажи лежали на бёдрах удобно и не мешаясь. Попробовал выхватить — рука привычно легла на рукоять. Дёрнул — петля соскочила, и пистоль оказался в руке. Действительно, удобно. Вот только ремней на мне было теперь столько, что я чувствовал себя лошадью в упряжи. Не хватало только вожжей и хомута.

Я вставил Лепаж обратно и перехватил его петлей. Ладно сидит. Не выпадет, хоть ты кувырком по грязи катайся — чем я, собственно, и занимался в варнице.

— Спасибо, Петри, — сказал я. — Передай Федьке — добрая работа.

Петри кивнул и вышел, прикрыв за собой дверь. Эмоций своих он не выдал, но было видно: егерь был рад, что подарок барину пришёлся по душе. А по душе ли?

Я ещё раз скептически осмотрел обновку.

Сабуров, наблюдавший за всей процедурой с нарастающим интересом, не выдержал и вскочил.

— Вот это номер! Нет, Дубравин, ты точно какое-то тайное слово знаешь! Не может быть, чтоб крестьяне барина так любили! — он обошёл меня кругом, оглядывая кобуры, цокая языком. — Дай-ка посмотреть… Ишь ты, как ладно сидит! Ремешок к ноге — это правильно, на скаку не замотается. А петля эта… — он потянул за шнурок, тот соскочил. — Ловко! Мои-то остолопы до такого ни в жизнь не додумаются…

Сабуров выпрямился, и глаза у него загорелись тем самым азартом, который я видел, когда он разглядывал фальконет.

— Знаешь что, Дубравин! Закажи-ка ты своему скорняку таких же двадцать штук! Всю ватагу одену — и себе оставлю. Это ведь удобно как — и на коне можно, и пешком, а помимо штуцера ещё всегда с собой два выстрела! — он бухнул на стол кошель, звякнувший монетами. — В долгу не останусь. А если и правда удобно будет… Дубравин, мы с тобой в этих штуках в Порхов приедем, шороху наведём — новую моду устроим! Скорняк твой озолотится, зуб даю! Пока другие не смекнут!

Я посмотрел на кошель, потом на кобуры. До сабуровского восторга я, честно говоря, не до конца понимал, как к этой сбруе относиться. Но если бывалый офицер за минуту оценил и полез за кошельком — значит, штука действительно годная. Что ж, это меняет дело.

— Договорились, — кивнул я. — Как готово будет, дам знать, — кошель непринуждённым жестом переместился ко мне в карман. — Ну что, собираться будем?

Сабуров кивнул, опрокинул чарку, бухнул ею о стол и поднялся.

— Ну, пора и честь знать! Спасибо, хозяюшка! — повернулся к Марфе и отвесил ей поклон — галантный, с размахом, как на балу. — Век таких вкусных щей не едал!

Марфа зарумянилась, поправила платок и спряталась за печью от смущения.

— Ну что, Дубравин? — Сабуров расправил плечи, подкрутил усы и посмотрел на меня с той самой ухмылкой, которую я помнил с первой встречи. Отдых и баня сделали своё дело — от вчерашней хандры не осталось и следа. — Поехали? Порхов не ждёт!

Я снова надел сюртук, пытаясь привыкнуть к тяжести кобур на бёдрах. И правда, хорошая штука. В городе я так ходить, конечно, не буду, но в седле испытаю. В дороге всякое может случиться.

Мы вышли из избы. У ворот уже ждали кони. Буян, завидев меня, мотнул головой и фыркнул — мол, наконец-то, а то я тут стою, как дурак, пока барин чаёвничает.

Ерофеич лично суетился у стремени, проверяя подпругу. Сабуровские мужики стояли у коней — отдохнувшие, вымытые, в чистых рубахах. Лица посвежели, спины выпрямились, и даже собаки бодро вертели хвостами.

Я сел в седло и огляделся. Деревня жила — копали ров, стучали топоры, визжала пила. У бойницы Прошка вбивал клин, рядом дед Игнат руководил мальчишками, стоя с фузеей. На лице его блуждало одухотворённое выражение полководца, ожидавшего генерального сражения. На уже готовой вышечке Степан примерял вертлюг, который Кузьма наконец доделал.

Кипела работа.

— Ерофеич, — сказал я, наклонившись с седла. — Я уеду на два-три дня. Справишься?

— Дык, барин, справлюсь, как не справиться, — Ерофеич вытянулся, расправил плечи. — Вы только не задерживайтесь там, ваше благородие. А то нам тут без вас…

— Смотрите здесь, чтоб нормально всё было. Григорий — за старшего в обороне, мужиков гоняй, чтоб не расслаблялись. Работы не прекращать, дозоры не снимать. Ясно?

— Ясно, барин.

— Ну, бывай.

Я тронул Буяна. Сабуров пристроился рядом, ватага двинулась следом. Ворота открылись, и мы выехали на дорогу.

Где-то впереди ждал Порхов. А я изо всех сил надеялся, что эта поездка не окажется бессмысленной и мы получим помощь. Надежда, как известно, умирает последней.

Хотя в наших краях и мёртвые не больно-то торопятся умирать.