Глава 13

Проснулся я затемно — по привычке, намертво вбитой за последние недели в Малом Днище, где рассвет означал начало работ, а кто проспал — тот не поел.

Некоторое время я лежал, глядя в потолок. Перина — и правда, без клопов, Сабуров не соврал — была мягкой, тёплой и совершенно не хотела меня отпускать. Но голова работала, и работала она не в ту сторону, в какую хотелось бы. Перед глазами всё стоял вчерашний переулок. Тёмные стены, свист кистеня, лязг стали… И двое «гуляк», шаркающих к реке в обнимку.

Правильно ли я поступил?

Совесть меня мучила вовсе не из-за двойного убийства. Тут я, куда ни кинь, в своём праве был. Они напали, я защищался, тут вопросов быть не может. А вот то, что поднял мертвеца, чтобы спрятать тела, — вот тут уже сложнее. Можно было позвать патруль. Можно было бросить их так и уйти. Можно было… Да много чего можно было. Но я выбрал то, что выбрал, и теперь где-то по Шелони плывёт утопец, которого я создал собственноручно. Первый мертвяк, которого я не подчинил, а поднял. Разница — существенная. Как между тем, кто оседлал дикого коня, и тем, кто этого коня вырастил.

Вот только за разведение коней на кострах не сжигают.

«Первый шаг по тёмной тропе…»

Я полежал ещё минуту, потом махнул рукой — мысленно, потому что руку из-под одеяла вытаскивать не хотелось. Сделанного не воротишь, а мертвяка из реки не выловишь. Да даже если и выловишь… Одним утопцем больше, одним меньше… В Шелони, говорят, и без моей помощи нечисть водится.

Я встал, умылся холодной водой, которую кто-то, видимо, всё та же Алёна, оставила с вечера у кровати. Стало чуть получше. Хотя всё равно в голове после вчерашних посиделок в «Трёх щуках» шумело основательно. Не то чтобы трещало — терпимо, но мир вокруг казался чуть мутнее, чем следовало бы.

Сабуров, чтоб ему, наливал щедро, а отказываться в компании исправника и секретаря было как-то неловко. Вот и не отказывался. За что теперь и расплачивался в полной мере.

Я оделся, пригладил волосы, проверил терцероль — заряжен, на месте. Теперь без него вообще никуда. Привычно повесил на пояс саблю и отправился вниз.

Трактирный зал постоялого двора — он же столовая, он же гостиная, он же единственное место, где можно было поесть, не выходя в город — был пуст. Раннее утро, все постояльцы ещё спали. За стойкой протирал кружки хозяин — широкий, бородатый мужик с добродушной физиономией, которая, впрочем, наверняка умела делаться и не такой доброжелательной, когда постоялец задерживал оплату.

— Доброго утречка, барин! — хозяин расплылся в улыбке. — Как почивали?

— Сносно, — сказал я. — Завтракать есть чем?

— Обижаете, барин! Сейчас всё будет, в лучшем виде. Кашка, яички… — хозяин сочувственно оглядел мою физиономию и добавил, понизив голос: — Не желаете ли пивка с утра? Для поправки, так сказать, здоровья? У нас свежее, вчера только варили…

Я скривился и мотнул головой.

— Не, не желаю. А вот кваску кувшинчик — не помешает.

— Сию минуточку!

Хозяин исчез за занавеской. Загремела посуда. Послышался женский голос, звон посуды, шкварчание яиц на сковороде, и буквально через пять минут через минуту из-за занавески вышла хозяйская дочка. В простом платье, с косой, перекинутой через плечо, с засученными рукавами и мучной пылью на щеке, она выглядела иначе, чем вчера. Не хуже, нет. Просто вчера была трактирная красотка, которая стреляет глазками и знает, чем берёт, а утром — работящая девка, раскрасневшаяся от печи, и оттого, пожалуй, даже более симпатичная.

Девица поставила передо мной тарелку с кашей и жареными яйцами, кувшин с квасом и кружку, наклонившись так, что я получил повторное и ещё более полное представление о тех самых достоинствах, стрельнула глазками из-под ресниц и улыбнулась — коротко, лукаво.

— Приятного аппетиту, барин, — сказала она и ушла, качнув бёдрами так, что я на секунду забыл и про утопцев, и про тёмную тропу, и про исправника Щукина.

Впрочем, только на секунду.

Я принялся за еду. Каша была горяча и в меру смазана маслом, яйца переливались желтками, и я сам не заметил, как в считаные минуты проглотил её всю. Следом пошёл квасок — холодный, кислый, крепкий, от него в голове прояснилось, и мутный мир обрёл привычные очертания. Ненадолго, скорее всего, но хоть так. Хорошо. Нынче мне нужна ясная голова: Калинин, канцелярия, бумаги, а потом за порохом к интенданту — и домой. Каждый час на счету.

Я допивал квас, когда в дверь трактира ворвался мальчишка. Босой, вихрастый, запыхавшийся — из тех, что в любом городе несутся по улицам с утра до ночи с поручениями, за которые им кидают полушку, и живут этим не хуже иного приказчика.

Мальчишка подлетел к стойке, что-то спросил у хозяина. Тот кивнул в мою сторону. Мальчишка развернулся и подбежал ко мне, едва не опрокинув кувшин с квасом.

— Ваше благородие! — выпалил он. — Послание от его благородия!

— От кого? — я отставил кружку.

— От Сабурова! Дмитрия Александровича! Его благородие велит вашему благородию передать, что как в город направитесь — те дуры с собой возьмите!

Я моргнул.

— Те дуры?

— Ага! — мальчишка наморщил лоб, силясь вспомнить. — Не, не дуры… Как-то по-другому… — он зашевелил губами, проговаривая про себя, и вдруг просиял: — Кордуры! Во! Кордуры!

— Кобуры?

— Точно! Они самые! — мальчишка обрадовался, что его, наконец, поняли.

Я хмыкнул. Вот уж интересно, зачем Сабурову опять они понадобились? Или хитрый вояка решил кому-нибудь показать, чтоб скопировали? С него станется.

Впрочем, между нами договор уже есть, и обратного хода он не имеет, а если Дмитрий Александрович надумал кого научить такие же делать — так я противиться, пожалуй, и не стану. За знакомство с исправником я ему, как ни крути, обязан, а долг — он платежом красен.

— Спасибо, братец, — я кинул мальчишке монетку. Тот поймал, сверкнул зубами и был таков.

Я откинулся на стуле, потягивая квас. Кобуры так кобуры. Труда немного, а Сабуров — человек, которому отказывать не хочется. Допив, я подозвал хозяина, расплатился за завтрак и попросил оседлать Буяна. Потом поднялся в комнату — собираться.

Сборы, впрочем, много времени не заняли. Единственное, что те самые кобуры я с собой захватил, да и Лепажи с ними вместе — если кому показывать, то так нягляднее. Оглядел себя в зеркале, пригладил вихры, подхватил седельную сумку и вышел из комнаты.

Утро было свежее, солнечное — первое солнце за несколько дней, и даже лёгкий ветерок казался уместным. Осёдланный Буян стоял у коновязи и нетерпеливо переступал с ноги на ногу. Пора.

В городе ждали Калинин, канцелярия, интендант и бочонок пороха. А в Малом Днище — мертвяки, которые валили лес, мужики, которые копали ров, и орда, которая, по словам Сабурова, кружила где-то южнее, выжирая всё живое и набирая массу.

Нужно было торопиться.

* * *

В канцелярии сидели в очереди несколько человек, но едва меня заметили, как слуга тотчас повёл меня к двери, на которой висела табличка: «Провинциальный секретарь Калинин С. А». Сергей Авдотьевич, стало быть. Ну, именно он-то мне и был нужен.

Завидев меня, секретарь улыбнулся уголками губ, велел слуге принести чаю и усадил меня на стул возле своего рабочего стола. И только когда на столе появились чай и печенье, он повернулся ко мне и заговорил.

— Александр Алексеевич, я весь внимание. Излагайте, какое у вас ко мне дело.

Я вздохнул и изложил. По мере моего рассказа Калинин несколько раз менялся в лице — от озабоченности до облегчения — и, в конце, стало сугубо деловым. Он полез в папку, которую достал с антресолей, полистал её и кивнул:

— Думаю, всё получится. От вас мне нужно, Александр Алексеевич, немногое, — сказал он, отодвигая папку. — Прежде всего, прошение на имя казённой палаты. Составим его здесь же, чтобы без лишних толкований.

Он вынул чистый лист, обмакнул перо в чернила и, глядя на меня, продолжил:

— Писать будем так: вы, движимый ревностью к хозяйству и заботой о казённой пользе, изъявляете готовность принять разорённое имение в содержание… — он чуть усмехнулся, — с обязательством привести его в надлежащий порядок и не допустить расстройства душ.

— Стоп-стоп-стоп… — я поднял руки перед собой. — Сергей Авдотьевич, вы, видимо, меня неверно поняли.

— Да-с? — он выгнул бровь.

— Мне не нужно имение покойного барина. Мне нужно сделать так, чтобы люди его, к тому имению приписанные, остались у меня. Вы про имение толкуете, а его, по сути, и нет уже. Бумага одна осталась. Мне до него и дела нет. Люди ко мне пришли. Голодные, босые. Если их сейчас не пристроить — разбредутся или подохнут.

— Хм. Понимаю… — протянул он, а я увидел, в глазах его защёлкал арифмометр. Зуб даю, ушлый секретарь уже прикидывал, как заодно присвоить и выморочные земли. Имение в Валуйках, полагаю, было куда благоустроеннее моего Малого Днища, но мне-то что с того? Нет, не скрою, на миг соблазн возник, но я тут же себя оборвал. Не по моему ротку кусок. Тут своё бы сохранить, а не чужое проглатывать.

— Что ж, — кивнул Калинин. — Полагаю, так будет даже проще.

— Значит, так и будем писать.

Калинин кивнул, будто именно этого и ждал. Он потянул к себе лист и начал быстро выводить строки:

— «…ввиду крайнего расстройства и невозможности восстановления на месте…» — пробормотал он, — «…крестьяне остались без надзора и средств к существованию…»

Он поднял глаза:

— Ключевое здесь — не земля, а души. Вы их не «приобретаете», вы их… — он на мгновение задумался, — принимаете под своё попечение.

— Из жалости? — усмехнулся я.

— Из пользы, — сухо поправил он. — Для казны. Чтобы не пропали.

Он снова углубился в бумагу:

— Дальше так: розыск наследников, разумеется, объявим. Без того нельзя — порядок есть порядок. Но это, — он чуть махнул рукой, — дело нескорое и, откровенно сказать, в вашем случае малосущественное.

— То есть ждать не придётся?

— Не придётся, — подтвердил он. — Пока будут искать, мы оформим передачу людей вам… во временное содержание.

— Всех? — переспросил я.

— Именно. С местом их прежнего жительства всё ясно — там жить нельзя. Стало быть, остаётся одно: приписать их к вашему имению. Временно, разумеется.

Он сделал паузу и добавил тише:

— А временное у нас, как вы понимаете, часто длится весьма долго.

Я кивнул.

— И что, прямо всех?

— Кого укажем в описи, — ответил он. — Потому важно, чтобы опись была… разумной. Без излишков, но и без потерь.

— А если всё-таки объявится какой-нибудь троюродный внучатый племянник? — я посмотрел на Калинина. — Что тогда?

— А вот здесь я вас, Александр Алексеевич, попрошу времени зря не терять и в нужный момент крестьян выкупить.

— Как же я их выкуплю, когда они чужими будут? Да ещё и после претензии наследника?

Калинин усмехнулся одними губами.

— Тут, знаете ли, дело такое. Претензия — документ непростой. Его изучить надо, установить правомочность… К тому времени и срок выйти может. Особенно — если оно вдруг… Потеряется. А к тому времени выяснится, что и налог в казну уже уплачен когда надо, и что бумаги все составлены честь по чести… Так что, милый мой, не извольте беспокоиться.

Он аккуратно сложил лист:

— В донесении напишем, что крестьяне уже стеклись к вам, что вы их содержите, кормите, приводите в порядок. Оставить их без вашего надзора — значит допустить гибель казённого имущества. А этого там ох, как не любят!

— И палата это примет?

Калинин чуть улыбнулся:

— Палата любит, когда за неё уже всё сделано.

Он поднялся, давая понять, что разговор подходит к концу:

— Итак: прошение от вас, донесение от нас. Розыск — для формы. А до той поры люди будут числиться при вас.

Он задержал на мне взгляд:

— Вам ведь нужны не бумаги, Александр Алексеевич. Вам нужны руки.

— Руки, — подтвердил я.

— Ну вот, — сказал он. — Считайте, что они у вас уже есть.

— Спасибо, Сергей Авдотьевич! — от души поблагодарил я.

— Спасибо скажете, когда всё документально оформим, — хищно усмехнулся Калинин, взял новый лист бумаги, и что-то застрочил на нём аккуратными мелким почерком. — А до той поры просто постарайтесь, чтоб вас вместе с вашими новыми крестьянами орда не сожрала. Вот вам документ. Если кто будет интересоваться, по какому праву люди у вас живут — смело предъявляйте. Только печать сейчас поставлю…

Он достал из ящика стола печать и оставил на бумаге жирный оттиск.

— Всё. Не смею более задерживать. А как делу ход будет дан в вашу пользу — приезжайте в гости. Надо же будет отметить это событие…

Я усмехнулся. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, на что намекал Калинин. Да я и не прочь. К тому моменту у меня, надеюсь, дело уже будет поставлено.

Если, конечно, переживём нашествие орды.

Я распрощался с ним и покинул канцелярию. Теперь — к исправнику, за порохом, потом — проведать Сабурова, а там и честь знать пора. Дела почти что сделаны, домой спешить надо.