Глава 14

От Калинина я направился к исправнику.

Управа располагалась рядом — через площадь, в каменном двухэтажном здании с колоннами, которые, впрочем, были скорее декоративными, нежели архитектурными, и навевали мысли не о Парфеноне, а о купеческих амбициях предыдущего владельца. Впрочем, что мне до колонн. Мне — к Щукину.

Которого на месте, впрочем, не оказалось.

В приёмной за столом, заваленным бумагами, сидел помощник — молодой чиновник с прилизанными волосами и чернильным пятном на манжете. Увидев меня, он привстал.

— Чем могу-с?

— Дубравин, Александр Алексеевич. К его благородию Антону Владимировичу.

— Их благородие-с отбыли, — помощник развёл руками. — Ни свет ни заря умчались на набережную. Там то ли утопленников выловили, то ли ещё чего…

Утопленников? Я сохранил на лице выражение вежливого безразличия, хотя внутри что-то неприятно дёрнулось.

— Понятно, — сказал я. — А когда будет?

— Не могу знать-с. Как вернутся. Но вы, позвольте-с, как ваша фамилия-с? Дубравин? — помощник полистал бумаги на столе, вытянул один лист и оглядел его. — Дубравин, Дубравин… А, вот! Насчёт вас уже распорядились, Александр Алексеевич. Антон Владимирович утром оставили, перед тем, как отбыть. Вот, пожалуйста.

Он протянул мне лист. Я взял и прочёл.

«Выдать Дубравину А. А. из специального фонда пороху — один пуд, на оборонные нужды. Свинцовых пуль разных видов — десять наборов. Капсюлей и кремней — по одной коробке».

Дата. Подпись. Печать.

Печать была ещё свежая. Вообще, я сейчас очень зауважал исправника. После вчерашних «Трёх Щук» не только к работе приступил с полной отдачей, ещё и про меня не забыл. Кремень-человек, ничего не скажешь. Может, резковат на слово, может, манера его вести разговор и не самая приятная, но дело делает. И слово держит.

Причём не просто сдержал — сверху насыпал. Порох-то, как обещано, а вот про пули, капсюли и кремни ни одного слова не было сказано. С таким набором уже жить можно, не зажимая каждый выстрел, как нищий зажимает последний сухарь…

Настроение, и без того неплохое после Калинина, подпрыгнуло ещё на пару ступенек.

— Благодарю, — сказал я помощнику, аккуратно складывая бумагу и убирая во внутренний карман. — К интенданту — это куда?

— В крепость, в арсенал-с. Через главные ворота и налево, там указатель. Караульным бумагу покажите — пропустят.

— Благодарю, — повторил я и двинулся к двери.

— Александр Алексеевич! — окликнул помощник. — Их благородие ещё просили передать на словах: «Использовать исключительно для мертвяков, не для дуэлей».

Я хмыкнул и обернулся. Помощник смотрел на меня с совершенно невинным лицом.

— Передайте их благородию мою искреннюю признательность, — сказал я. — И за порох, и за совет.

Я вышел на площадь. Солнце припекало, по мостовой громыхала телега, у собора толклись бабы с корзинами. Обычное утро уездного города, в котором всё на своих местах: исправник ловит утопленников, секретарь оформляет бумаги, а ссыльный барин с некромантическим камнем в кармане идёт получать казённый порох.

Утопленники, значит… Я вздохнул и прибавил шагу.

* * *

У интенданта я провозился не меньше часа — пока нашли, пока отсчитали, пока выписали расписку. Пудовый бочонок пороха, десять наборов свинцовых пуль в промасленной бумаге, жестяная коробка капсюлей с казённым клеймом, такая же — с кремнями.

Всё это добро интендант — сухонький старичок в мундире, сидевшем на нём, как на вешалке, — выдал с таким выражением лица, будто у него вырывали зуб. Причём последний. Каждую коробку пересчитал, осмотрел, а бочонок с порохом передавал, как первенца, — двумя руками и с напутственной речью о том, что казённое имущество следует хранить в сухом, проветриваемом помещении и вдали от источников огня. Я пообещал, поблагодарил и вытащил всё это на крыльцо, где ждал Буян.

Достав из седельной сумы ремни, я принялся вязать вьюк. Затянул, подвязал, проверил — сидит крепко, не съедет. Повесил за седло. Буян обернулся, покосился на вьюк и фыркнул — неодобрительно, но без лишней драмы, на которую мой конь был мастер. Не та ноша, чтобы прямо тяжело стало, но своё мнение выразить считал необходимым.

— Потерпи, — сказал я ему. — Скоро домой вернёмся, сахару тебе дам.

Буян фыркнул ещё раз и отвернулся.

Я сел в седло и поехал искать Сабурова. Вчера тот обмолвился, где остановилась ватага — постоялый двор на Мельничной, у северных ворот. Нашёл без труда — двор, собственно, и трудно было не найти: у коновязи стояло полтора десятка коней, а из ворот доносился знакомый собачий лай.

Во дворе у поилки, двое сабуровских мужиков чинили сбрую. Увидев меня, один поднял голову.

— Дня доброго, — поздоровался я. — Мне б Дмитрия Александровича увидеть.

Мужик ухмыльнулся.

— В «Трёх Щуках» с утра заседает. Как ушёл — так и не возвращался. Езжайте туда, ваше благородие, не ошибётесь.

Я покачал головой. Нет, определённо, Сабуров — человек невероятной стойкости. Или невероятной привычки. Или и того и другого. Железо! После вчерашнего — и снова в «Три Щуки», надо же…

Я оставил Буяна у коновязи — рядом с сабуровскими конями, которые приняли его в компанию с лошадиным равнодушием, — подхватил из седельной сумы ранец с Лепажами и кобурами, испрошенными Сабуровым в записке, и пешком отправился в «Три Щуки». Дорогу я уже знал.

* * *

В кабаке с утра было пусто. Только пара помятых гусар, невесть как оказавшихся в Порхове, да за дальним столом, у того самого окна, где мы вчера сидели с исправником и Калининым, обнаружился Сабуров. Перед ним стояла кружка пива, а на столе красовалось блюдо с варёными раками, которых Дмитрий Александрович поглощал с таким видом, будто кроме этого занятия более увлекательных в его жизни не существовало.

Рядом с ним сидел незнакомый мне мужик. Был он довольно молод, лет тридцати, крепко сбитый, с загорелым лицом и белёсыми, выгоревшими на солнце бровями. Военная косточка видна была за версту: посадка, разворот плеч. Но при этом какой-то расхлябанный, весёлый, с расстёгнутым воротником мундирной куртки и кружкой пива, в которую он то и дело нырял носом.

— О! — Сабуров увидел меня первым. — Дубравин! Вот, лёгок на помине! Иди, иди сюда. Пиво будешь?

— Нет, — сказал я и сел. Пива с утра мне не хотелось ни вчера, ни сегодня, и, надеюсь, такого утра, когда захочется, у меня не будет долго.

— Знакомься, — Сабуров ткнул раком в сторону соседа. — Яков Петрович Ситников, поручик. Командует экспедиционным отрядом здешнего гарнизона. Разведка, вылазки, зачистки — всё на нём. Яша, это Дубравин. Тот самый, про которого я тебе рассказывал.

Поручик протянул руку. Рукопожатие его было крепкое и будто бы дружеское. Глазами он смотрел на меня живыми, весёлыми, и, кажется, никакого подвоха в том взгляде не было.

— Наслышан, — кивнул Ситников. — Дмитрий Александрович тут про вас такого наговорил, что я уж думал — привирает, как обычно.

— Я никогда не привираю! — оскорбился Сабуров. — Я приукрашиваю. Это разные вещи, понимать надо! Ну! — он повернулся ко мне. — Принёс?

— Принёс, — я поставил ранец на лавку. — Объяснил бы ещё, на кой с ними таскаться…

— А ты не спрашивай, а надевай, — Сабуров махнул рукой. — Покажи Якову Петровичу. А то я ему на словах обрисовал, а он никак в толк взять не может.

Я хмыкнул, достал из ранца кобуры и ремень, снял сюртук, надел кобуры. Вложил пистолеты, затянул ремешки на бёдрах и замер, сложив руки на груди. Сабуров наблюдал с выражением антрепренёра, представляющего публике новый аттракцион.

— Вот! — он ткнул надкусанным раком в мою сторону. — Видишь, Яша? Обычно пистоли у тебя где? В седле, в чушках. Слез с коня — и всё. Стоишь с фузеей или штуцером, да перезаряжаешь после каждого выстрела. А мертвяк-то ждать, пока ты перезарядишься, не станет. Он не хочет ждать, Яша, он жрать тебя хочет. А тут — у тебя ещё два выстрела, всегда при себе. На скаку не выпадут, ходить не мешают, выхватить — одна секунда. Ещё и смотрятся так, что дамы в обморок падать станут. Ну?

Ситников привстал, обошёл вокруг меня, присел, посмотрел, как сидят кобуры. Потянул за петлю, достал пистоль. Попробовал вложить обратно, накинул петлю… Присел ещё раз, оглядел ремешки на ногах, подёргал.

— Годится, — сказал он, выпрямившись. — Ладно скроено. Кто делал?

— Да скорняк один, — ответил я. — Руки у него, как видишь, откуда надо растут.

— Тут не поспоришь, да, — Ситников кивнул. — И что, ты на весь отряд себе взял? — повернулся он к Сабурову.

— Как есть, — Сабуров откинулся на стуле и заложил руки за голову. — Двадцать штук. Жду не дождусь, пока сделают.

Ситников посмотрел на кобуры, почесал в затылки и сел.

— На весь отряд я, пожалуй, брать не стану… А вот, как ты, двадцать штук закажу. Сколько?

Сабуров глянул на меня с выражением, которое я уже начинал узнавать. Кажется, оно означало «молчи, Дубравин, и не мешай».

— Двенадцать рублей за комплект, — сказал Сабуров. — Две кобуры и ремень.

Ситников поперхнулся пивом.

— Ты ошалел, что ли? За двенадцать рублей пистоль купить можно!

— Ага. И носить его в кармане. Или в седельной чушке, откуда ты его, когда мертвяк на тебя прыгнет, доставать будешь до второго пришествия. Нет, Яша, двенадцать — цена честная.

— Двенадцать — грабёж, — Ситников скрестил руки на груди. — Восемь. И без ремня, ремень мы свой приладим.

— Десять. И то только потому, что без ремня.

— Девять.

— Девять? — Сабуров сделал паузу, будто мучительно размышлял, потом кивнул. — Но только из уважения к тому, что сразу большой заказ. По рукам?

— По рукам.

Они ударили по рукам — буквально, хлопнув ладонями над столом так, что кружки подпрыгнули. Ситников полез в карман, отсчитал монеты — задаток, половину суммы, — и ссыпал на стол. Сабуров не считая, сгрёб кучу в сторону.

— Присылай, как будут готовы, — сказал Ситников, поднимаясь. — Мне к казарме пора, у меня через час построение. Рад знакомству, Александр Алексеевич, — кивнул мне. — Надеюсь, увидимся ещё. Если мертвяки не сожрут, — он ухмыльнулся, откозырял Сабурову и вышел.

Я стоял посреди трактира, в кобурах и с Лепажами на бёдрах, и пытался осмыслить то, что только что произошло.

— Дмитрий Александрович, — сказал я медленно. — Это что сейчас было?

Сабуров, уже вернувшийся к ракам, посмотрел на меня поверх кружки и широко ухмыльнулся.

— Это, Александр Алексеич, была выгодная сделка. Я ж тебе говорил, что мы с тобой здесь новую моду устроим? Вот так и будет. А когда Яшкины стрельцы в таких кобурах щеголять начнут — ух, что начнётся! Их ещё на балы надевать станут, помяни моё слово! Это ж вещь, Дубравин, вещь!

— Подожди, — я сел и поднял руку. — Это всё прекрасно. Но мой скорняк — один человек. Он твоих двадцать… Ну осилит. Ещё двадцать — ну допустим, если баб ему в помощь дать. А остальное? У меня ж не мануфактура!

Сабуров допил пиво, вытер усы и встал.

— А это тоже вопрос решённый. Допивай своё… А ты что, так ничего и не заказал? Ну ладно. Забирай деньги и пойдём.

— Куда?

— Увидишь, — Сабуров подмигнул и двинулся к двери.

Я собрал со стола монеты, ссыпал в карман, убрал в ранец свою сбрую и пошёл следом. Что бы Сабуров ни задумал, спорить с ним было бесполезно. Это я уже усвоил.

Сабуров вёл меня по городу уверенно и не оглядываясь. Свернули раз, другой, прошли мимо лавки мыловара, от которой несло щёлоком, мимо сапожника, мимо скобяной и, наконец, остановились перед вывеской: «Оружейная лавка Брюхова. Ружья, пистоли, принадлежности».

Заведение было основательное — каменный первый этаж, деревянный второй, решётки на окнах. Через мутное стекло виднелись стволы, ложа, ремни, и на прилавке, прямо у окна — табличка крупными буквами: «ПОРОХУ НЕТЪ!» Ниже было приписано помельче, другой рукой: «Совсемъ нетъ!»

Сабуров толкнул дверь и вошёл, я — следом за ним. Звякнул колокольчик. Внутри пахло ружейным маслом, кожей и деревом. По стенам были развешаны фузеи, мушкеты, штуцера, на стендах стоял пистоли разных калибров и фасонов, на полках были разложены расходники: пули, фляги, пороховницы, шомполы, кремни. На отдельном прилавке — сбруя: чушки седельные, перевязи, ремни, ножны. Лавка для серьёзных людей, не для мальчишек с рогатками.

Из-за стойки выскочил вихрастый мальчишка-подмастерье в кожаном фартуке.

— Чего изволите, ваше благородие?

— Хозяина зови, — сказал Сабуров.

Мальчишка юркнул за занавеску. Через полминуты из глубины лавки вышел старик. Невысокий, сухонький, но одет был с иголочки: жилет, накрахмаленная рубашка, начищенные сапоги. На носу монокль в золотой оправе, из жилетного кармана, что характерно, торчала рукоять терцероля.

Увидев Сабурова, старик расплылся в улыбке.

— Ба! Какие люди! Дмитрий Александрович! Пополнять припасы пришли?

— Нет, Тихон Кузьмич, — Сабуров ухмыльнулся. — Куда интереснее. Показать тебе кое-что хочу.

Он повернулся ко мне и кивнул. Я достал из ранца кобуры, ремень, вложил Лепажи — и протянул старику. Тот принял, надел монокль поплотнее и начал рассматривать — молча, внимательно, обстоятельно. Повертел, подёргал ремешки, достал пистоль, вложил обратно, попробовал ещё раз.

— Работа неплохая, — сказал он наконец. — Но можно было бы и лучше сделать. Кожа сыромятная, а надо бы дублёную — дольше прослужит. И заклёпки латунные поставить бы, а не железные — не заржавеют. Пряжки вот тут — грубоваты, натирать будут. Я бы по-другому скроил.

— Вот за тем и пришли, — Сабуров усмехнулся.

Старик посмотрел на него поверх монокля.

— Индивидуальный заказ будет стоить… — он прикинул. — Дорого. Кожа хорошая нынче дорога, латунь тоже, да и работа…

— Нет, Тихон Кузьмич, ты не понял. Платить будем не мы. Платить будешь ты.

Брови у старика взлетели к лысине.

— Это что ж за речи такие, Дмитрий Александрович?

Сабуров сел на прилавок, отодвинув задницей коробку с кремнями, и сложил руки на груди.

— Я к тебе с деловым предложением, Тихон Кузьмич. Слушай внимательно. Через пару недель в таких штуках, — он ткнул пальцем в кобуры, — будет ходить вся моя ватага. Двадцать человек. А заодно и Яшкины стрельцы. Смекаешь, чего потом будет?

— Не смекаю, — мрачно ответил тот.

— Дальше будет то, что каждый, кто в портках чего-то имеет, захочет выглядеть так же, как бравые охотники на мертвяков. И начнётся что? Правильно. Начнётся ажиотация.

— И? — старик всё ещё смотрел настороженно.

— И ты начнёшь эти штуки делать и им продавать. Почём — это уж насколько совести хватит, тут не мне тебя учить. Но с каждого заказа ты будешь четыре рубля откладывать в отдельную кассу. И передавать мне раз в месяц.

Старик снял монокль, протёр, надел обратно.

— И за что ж такое я тебе платить буду, Дмитрий Александрович, если сам всю работу делать буду?

— За то, чтоб не нарушить манифест «О привилегиях на разные изобретения и открытия в ремёслах и художествах», — Сабуров ухмыльнулся так, что усы встопорщились. — На эту вещицу привилегия оформлена.

Привилегия? Я с большим трудом сохранил лицо.

— А что, и впрямь привилегия имеется? — старик покосился на кобуры с новым интересом.

— Не сомневайся, — кивнул Сабуров. — Сейчас с собой не захватили, но в следующий раз принесу, покажу. Тогда и соглашение оформим по всей форме. А пока — на словах. Четыре рубля с комплекта.

Старик покачал головой.

— Четыре — много, Дмитрий Александрович. Им красная цена — рублей двенадцать, это если с ремнём. А кожу купи, скорняку заплати, латунь, заклёпки… Три рубля — и то с натяжкой.

— Давай ни по-твоему, ни по-моему. Четверть.

Старик посчитал в уме и радостно кивнул, решив, по всей видимости, что считает Сабуров значительно хуже, чем бьёт мертвяков. Зря, как выяснилось.

— Четверть — это можно. Четверть — это справедливо, — закивал он.

— Но — от всего, — уточнил Сабуров, и в голосе его послышался звук, с каким захлопывается капкан. — От кобур с ремнями, и от кобур без ремня, и от индивидуальных заказов, и от массовых.

Радость на лице старика увяла. Он открыл рот, закрыл, пожевал губами. Понял, что сам себя загнал в ловушку: согласившись на «четверть», не уточнил — от чего. А «четверть от всего» — это совсем другие деньги, чем «четверть от двенадцати рублей». Потому что индивидуальный заказ может стоить и двадцать, и тридцать, а «четверть от тридцати» — это уже не три рубля.

Но — слово сказано.

— Ладно, — проговорил старик. — Но только чтоб в уезде один я ими торговал. Больше — никто.

— Только ты и будешь, — кивнул Сабуров. — Тут тебе слово даю.

— По рукам?

— По рукам. И, Тихон Кузьмич, — Сабуров кивнул в мою сторону, — вот Александр Алексеевич Дубравин. Деньги забирать будет он. Ему — как мне самому доверяй.

Старик перевёл взгляд на меня, кивнул. Потом посмотрел на кобуры.

— Кобуры-то оставишь зарисовать? Мне ж мерки снять, прикинуть, как лучше скроить… Полчаса где-то…

— Оставлю. Позже зайдём.

Сабуров глянул на меня — я кивнул. Старик подхватил кобуры и исчез в подсобке, бормоча что-то про дублёную кожу и пряжки. Сабуров подхватил меня под руку и повлёк на улицу.

За дверью я повернулся к ватажнику.

— Дмитрий Александрович, — сказал я негромко. — Нет у меня никакой привилегии.

— А тебе она и не нужна, — Сабуров поморщился. — Там заплатить — полторы сотни, ещё и завернуть могут. Скажут, ничего нового не придумал, кожаных мешков для пистолей и до тебя было полно. Да и всё равно через полгода их в каждом подвале шить будут. За всеми с привилегией бегать станешь, что ли? Нам сейчас сливки снять — а дальше, глядишь, Федька твой ещё чего-нибудь придумает.

— А твой интерес во всём этом какой? — прищурился я.

Сабуров посмотрел на меня и усмехнулся.

— Сказал бы, что нравишься мне, Дубравин, да ты ведь не поверишь. Я тебе задаток внёс — сделает твой скорняк мне кобуры, и квиты. Мне делов-то было — языком помолоть минут десять, а экономии — сотня рублей. Да пивом ты меня сейчас угостишь перед отъездом. Ты когда ехать собрался?

— Сегодня. Только на базар бы заскочить, закупить кое-чего для обороны.

— И повезёшь это как? На Буяне? — Сабуров хмыкнул. — Давай так. Мы сейчас вернёмся в «Три Щуки», дашь список служке — он тебе всё закупит в лучшем виде. А домой я тебя отправлю с сопровождением. Телегу да пару конников дам. Времена нынче неспокойные, по дорогам в одиночку ездить — дело такое… Вон, сегодня, говорят, мертвяка прям в городе из реки выловили, представляешь? Сожрут тебя в пути, и кто тогда от орды отбиваться будет? Всё на мои слабые плечи упадёт.

— А что, думаешь, отобьюсь? — посмотрел я на него.

— Думаю, отобьёшься, — сказал Сабуров, и голос у него стал серьёзнее. — Есть в тебе что-то… эдакое. — Он помолчал, потом тряхнул головой и ухмыльнулся. — Ладно, пошли уже. Пиво — оно, брат, ждать не любит.

Мы вышли из лавки и зашагали к «Трём Щукам». Солнце стояло высоко, по улице грохотала телега, у собора звонили к обедне. Обычный день уездного городка, в котором торгуют, молятся и пьют пиво. Даже уезжать как-то не хотелось. Но уезжать надо. Потому как ждут меня там. И крестьяне, и орда, будь она неладна.

Пиво, впрочем, тоже ждать не любит. Сабуров прав. Так почему бы тогда и не выпить кружечку на дорогу, коли такое дело?