Глава 15

Малое Днище показалось на закате. Как ни пытался я вырваться раньше, мне это не удалось. И дело было даже не в Сабурове и его желании выпить пива.

Придя в «Три Щуки», я попросил у трактирщика перо и бумагу и по-быстрому набросал список того, что мне было нужно. Потом вдумчиво посчитал и показал Сабурову. Тот взглянул, вскинул брови и выразительно хэкнул.

— Да у тебя тут рублей на восемьдесят, братец… А зачем тебе всё это? Ты что, задумал «греческий огонь», что ли смешивать?

Я лишь пожал плечами:

— А какие у меня варианты?

Сабуров почесал в затылке, позвал мальчонку и отправил его на постоялый двор, где расположились его бойцы. Дождавшись, пока пацан убежит, повернулся ко мне:

— С такой суммой, братец, служку уже не отправишь. Или сам сбежит, или объегорят, или скажет, потерял часть… Не, брат, тут люди серьёзные нужны…

В итоге, пока мы с Сабуровым пили пиво, его люди кружили по Порхову, разыскивая и закупая нужные мне ингредиенты. И в итоге я сейчас ехал впереди телеги, в которой были уложены три бочки дёгтя, две бочки смолы, бочка льняного масла, несколько больших бутылей скипидара и целый воз разнокалиберных горшков и кувшинов из глины.

Изначально я не планировал так закупаться — да и денег у меня особых не было, но, раз уж хлопотами Сабурова я разбогател, да ещё он мне и телегу обещал выделить — так чего ж кочевряжиться?

Мелькнула было мысль купить пороху, но едва я озвучил её Сабурову, как тот расхохотался в голос. Весь порох в городе был определён под казённые нужды, торговать им запрещали под страхом каторги, и ведал им исключительно исправник. И, как заверил меня Сабуров, я должен был быть благодарен всем богам за то, что мне выделили этот несчастный бочонок. Потому что о продаже частным лицам не могло быть даже и речи.

В этот момент я немного призадумался насчёт своих планов по предстоящей торговле порохом, но до этого было ещё далеко, и размышления я отложил. Даст бог день — даст бог пищу. Про изготовление в своих целях я пока ничего не услышал, а что не запрещено — то разрешено. Так что дай бог пока что хотя бы себе что-то изготовить. А долг Козодоеву… О нём тоже будем позже думать, когда с ордой разберёмся.

Памятуя о необходимости как-то пояснить своим крестьянам внезапное появление строительных материалов, которые, как я надеялся, мои верные лесорубы уже успели заготовить в достаточном количестве, направил я нашу процессию в объезд, дорогой через лес, так, чтоб мимо заводика проехать.

Деревня отсюда не просматривалась — за годы запустения подлесок разросся так, что нам в прошлый раз пришлось в обход полями идти. Завидев целый штабель брёвен у варницы, я усмехнулся. Отработали, значит, как положено. Конечно, если кто из крестьян углубится в лес и обнаружит свежую вырубку на том месте, где я оставил мертвяков, вопросы возникнут, но там я что-нибудь придумаю. В конце концов, других способов повысить производительность труда в деревне я не видел.

Стиснув в кармане камень, я потянулся зелёными ниточками — и тут же наткнулся на своих лесорубов. Четыре ярких, ровных огонька горели в отдалении. Мертвяки чётко исполнили мою команду, отданную перед отъездом — работать только по ночам, убираясь в лес ещё до первых петухов. И за две ночи, что были в их распоряжении, заготовили столько стройматериала, сколько мои мужики за неделю не заготавливали. На то, чтоб поставить над варницей хотя бы навес, полагаю, хватит.

Потянувшись к мертвякам нитями, я отдал команду:

«В лес. Спрятаться. Не выходить, не шевелиться, пока не позову», — и постарался чётко визуализировать картинку в голове. В ответ пришло что-то вроде упругой волны, огоньки заворочались и начали удаляться.

— Поехали, — скомандовал я, и тронул Буяна шпорами.

* * *

То, что мы увидели, когда свернули на дорогу к деревне, меня порадовало.

Ров протянулся почти ровной дугой вдоль всей «парадной» стороны частокола и уже завернул за угол. Над ним возвышался вал бруствера, утыканный ветками. Кое-где застругами были прикрыты уже целые участки, между застругами болтались сети и верёвки. Две вышечки возвышались над частоколом, на одной из них гордо смотрел в сторону леса фальконет на вертлюге. В общем, без меня здесь не отлынивали — и это радовало.

— Барин приехал! — донёсся крик с одной из вышек, и ворота тут же отворились.

Я привычно соскочил с коня, бросив поводья на коновязь, и распорядился спешащему навстречу Ерофеичу:

— Телегу разгрузить, коней напоить… Так, а это ещё что?

Я во все глаза уставился на две телеги, перегородившие улицу. Возле них стоял с десяток незнакомых и, что характерно, неплохо вооружённых, мужиков, три бабы и двое детей.

— Дык эта, барин… — запыхавшийся Ерофеич не сразу нашёл слова. — Беженцы это. С хутора лесного.

— В смысле — беженцы? — опешил я.

— Орда опять объявилась. Разорила Михайлов Погост. Это где Алексеевы помещичали… Сейчас-то та деревенька совсем плохая стала, недалече от нашей ушла… Ну, до вашего приезда, конечно. Молодой барин там, говорят, — Ерофеич воровато огляделся и понизил голос, — удержу в питии не знал. Вот деревенька и хирела. За счёт охоты держались, в основном. Вот их орда, значится, и пожрала. Вот только три семьи и спаслись, кто на лесном хуторе на промысле был. Да токмо семьи неполные. Вон у того, коренастого, Михаилом кличут, жену пожрали и двух ребятят. Эх… — Ерофеич тяжело вздохнул. — Говорят, хотел бежать, орду искать, чтоб поквитаться, насилу удержали.

— Понятно, — вздохнул я. Михайлов Погост — это уже значительно ближе к нам. Не критично, но близко. Приближается орда, получается. Торопиться надо…

— И куда они дальше? В Порхов?

— Никак нет, ваше благородие! — почему-то по-военному ответил Ерофеич. — У нас остаться хотят.

— У нас? С какой стати? — нахмурился я. — Они что, не понимают, что мы для орды — следующие?

— О том не ведаю, — Ерофеич отвёл глаза, как делал всегда, когда что-то недоговаривал. — Какие у них резоны, о том уж вы у них сами спрашивайте…

Ну и дела…

— Ясно. Ладно, сейчас разберёмся, — я повернулся к Сабуровским. — Уважаемые, вы, верно, ночевать будете? Стемнеет скоро…

— Нет, спасибо, ваше благородие, — отозвался тот, что был за старшего. — Нам велено сегодня же и возвращаться. Да вы не переживайте, — предупредил он мои возможные возражения. — Мы телегу у вас оставим, и конными втроём до города и доберёмся. Не впервой. Коней только напоим чуток.

— Ну, как знаете, — покачал головой я.

Мне-то так даже удобнее. Хоть об этом голова болеть не будет — и так вон, с пополнением разбираться…

— Хорошо. Ерофеич, скомандуй коней обиходить, да пойдём потолкуем. И зови, кто тут у вновь пришлых за старшего, разговаривать будем.

* * *

В избе у Ерофеича было тепло и пахло кашей — собственно, как всегда. Марфа хлопотала у печи, гремела чугунками и бросала на меня встревоженные взгляды, явно не зная, то ли накрывать на стол, то ли то ли вообще выйти и не мешать.

Она явно жалела о своих словах, сказанных при Сабурове — а может, ещё и Ерофеич провёл беседу с женой. Но мне сейчас было откровенно не до неё. Я сидел за столом, грел руки о кружку с чаем и пытался привести в порядок мысли, которых за последние полчаса набралось столько, что впору было составлять реестр.

Беженцы. Ещё одни. Михайлов Погост — это вёрст двенадцать от нас, если напрямик через лес. Орда движется. Не просто кружит, а целенаправленно жрёт всё на своём пути, наращивая массу, и с каждой сожранной деревней становится ещё крупнее. Весело, ничего не скажешь.

Люди — это хорошо, конечно, особенно учитывая, что из вновь прибывших большая часть — мужики, ещё и вооружённые, вот только есть нюанс. Я и с людьми, которых Петри привёл, только-только разобрался, и то не до конца, а тут — новый сюрприз.

От размышлений меня отвлёк шум в сенях. За дверью послышались шаги, голос Ерофеича — «сюда, сюда, милый человек» — и в избу вошёл Михаил.

Первое, что я отметил — мужик не тушевался. Шагнул через порог, снял шапку, перекрестился на образа в углу, коротко поклонился в мою сторону и замер в двух шагах от стола. Стоял он спокойно, смотрел прямо, руки держал по швам. Коренастый, широкоплечий, с густой окладистой бородой, побитой ранней сединой. Лет сорока с виду, может, чуть меньше. Лицо тёмное, обветренное, глаза запавшие.

На плече у него висела… Двустволка. Добротная, с латунными приборами, на хорошей кожаной перевязи. Штука рублей в пятьдесят, а то и подороже. Видеть такое оружие у простого крестьянина было примерно так же естественно, как видеть бриллиантовый перстень на пальце у кухарки. Я прищурился.

— Садись, — я кивнул на лавку. — Марфа, налей человеку чаю.

Михаил сел — осторожно, на краешек. Марфа поставила перед ним кружку, плеснула травяного отвара и тут же отступила к печи.

— Как зовут, я знаю. Михаил, верно?

— Верно, барин. Михаил Савельев, — отвечал он ровным, спокойным голосом, что сразу располагало к нему.

— Ну, рассказывай, Михаил Савельев. Откуда, что случилось, как сюда попали.

Мужик кивнул. Говорил он коротко, без причитаний, по-мужицки.

— С Михайлова Погоста мы, барин. Имение Алексеевых. Были на заторе лесном, на промысле — я, Бажен, Василий, да с нами ещё шестеро. С бабами и ребятишками, которых с собой взяли. Зверя в тот день гоняли, далеко забрались. А под вечер прискакал Агафонов сын. Верхом, без седла, в одной рубахе. Кричит — мертвяки, мол, деревню жрут, батька велел нас предупредить.

Михаил помолчал. Пальцы сжали шапку чуть крепче.

— Мы — туда. Ружья похватали — и бегом. Да только куда там… Пока добрались — уж и всё. Частокол порушен, двери в избах поломаны, и столько их там было, мертвяков-то, что… — он осёкся, тяжело сглотнул и замолчал.

Я подождал. Марфа у печи перестала греметь чугунками.

— Слыхал, что твои там были, — сказал я негромко.

Михаил коротко кивнул. Лицо его потемнело, будто тень на него легла, скулы обозначились резче, и на мгновение показалось, что ещё слово — и мужика сломает, прямо тут, за столом. Но он справился. Стиснул шапку, вздохнул тяжело и продолжил ровным, глухим голосом:

— Жена. И двое ребят, мальцы ещё совсем, пяти и семи годков. Не успел я, барин. На час бы раньше — может, и удалось бы чего, да только…

Я промолчал. Что тут скажешь? Что «на час раньше» — это то, что каждый в его ситуации говорит себе до конца жизни, и что от этих слов ничего не меняется? Так он и без меня это знает. И что с ордой он бы ничего не сделал — знает тоже. Так к чему пустые разговоры?

— И чего вы сейчас от меня хотите? — спросил я, выждав паузу.

Михаил поднял голову и посмотрел мне в глаза. Взгляд был тяжёлый, тёмный, и горело в нём что-то такое, от чего мне стало не по себе.

— Слышали мы, барин, что вы с ордой биться собираетесь. Вот и хотим остаться. Помститься за своих.

— А не боитесь? — я откинулся нк стене. — Орда — это не пяток мертвяков из канавы. Это полтысячи голов, а наверняка уже и того больше.

— А чего бояться? — Михаил чуть повёл плечом, и жест этот выглядел так, что я поверил его словам сразу и безоговорочно. — Я и так считай мёртвый теперь. Барин наш, скотина пьяная, — тут голос его хрустнул, и Михаил оборвал себя, сжал зубы, переждал. — Прости Господи, проспал он всё. Пока продрал глаза — уж и деревни нет. А у меня теперь нет семьи. У Бажена батьку пожрали, у Василия — деда с бабкой и брата малого. Нет нам пути другого, барин. Хотим с ордой биться. А если упокоимся — ну, значит, такова на то Божья воля.

Я отпил чаю. Кружка была горячая, обжигала пальцы — и это было хорошо, это было правильно, потому что помогало думать не о том, каково это — оказаться на месте этого мужика, — а о деле.

— Допустим, — кивнул я. — А почему именно ко мне? Других деревень вокруг нет, что ли?

Михаил замялся, покрутил шапку в руках и опустил глаза.

— Ну, говори давай, — сказал я. — Не бойся.

— Да говорят, барин… — он помялся ещё секунду, потом махнул рукой, будто решившись. — Говорят, фартовый вы. На мертвяков сами ходите, и не по одному, а помногу зараз, и ничего вам не делается. Смертушка вас стороной обходит. А иные шепчутся, что и вовсе заговорённый вы от мертвяков, будто боятся они вас, едва ли не разбегаются…

Я чуть не поперхнулся чаем.

— Это кто ж такое говорит?

Михаил стыдливо опустил глаза.

— Говори, — чуть жестче повторил я.

— Да слухи, барин, они ж как птицы — сами летят, не остановишь. — Мужик развёл руками. — Кто-то коробейнику словечко обронил, тот дальше понёс, на ярмарке пересказали, в трактире подхватили… Глядь — уже по всему уезду гуляет. Ещё, — он чуть помедлил, — ещё говорят, что вы добрый и справедливый. Что людей своих не бросаете. Что беженцев приняли, когда другие ворота перед ними заколачивали. Ну мы и подумали — может, и нас не прогоните…

Слухи, значит. Заговорённый от мертвяков. Фартовый. Добрый и справедливый. Я медленно повернул голову и посмотрел на Ерофеича. Тот стоял у двери и очень старался стать незаметным. Получалось у него примерно так же, как у медведя, спрятавшегося за берёзу. От моего взгляда он втянул голову в плечи и замер, как кот, которого застукали за кражей сметаны.

Я повернулся обратно к Михаилу.

— Ладно, допустим. Но ты-то, Михаил, мужик неглупый, должен понимать: вы — чужие крестьяне. У вас барин свой был. Если кто-нибудь из уезда прознаёт, что я вас у себя держу, меня первого за укрывательство беглых к ответу потянут. А то и за сманивание чужих крепостных. Оно мне надо?

Михаил кивнул. Спокойно, без суеты, словно заранее знал, что разговор свернёт в эту сторону.

— Знаем, барин. Да только, пока орда идёт, кому до нас дело? Не до того сейчас властям, уж простите. А потом… Если не поляжем — как скажете, так и будет. Велите в уезд идти, каяться — пойдём. Велите остаться — останемся. А если поляжем, — он пожал плечами, — так и спрашивать будет не с кого.

Логика была железная. Спорить здесь было не о чем. Я посмотрел на него и тяжело вздохнул:

— Ладно, оставайтесь покамест. Утро вечера мудренее. С ночлегом тяжело у нас пока, не обессудьте. Баб с детьми найдём куда приткнуть, а вам самим либо на сеновале придётся ночевать, либо в избе заброшенной — сами выбирайте. Ну и охраняйте себя ночью тоже сами, значит. Как надумаю — кликну завтра. Годится?

Михаил кивнул, поднялся и поклонился.

— Благодарствуем, барин.

Он уже шагнул к двери, когда я окликнул его:

— Постой, Михаил.

Тот обернулся.

— А вот ружьё это твоё, — я кивнул на двустволку у него на плече. — Оно у тебя откуда? Штука дорогая, у мужиков такие нечасто встретишь.

Михаил машинально, привычным движением поправил ремень на плече.

— Это мне ещё отец барина нашего подарил. Пётр Семёнович, царствие ему небесное… Я ж, — он чуть помедлил, — вроде как за главного добытчика в деревне был. Ну и… молодого барина от медведя спас. Давно, ещё когда тот мальчонкой был.

При слове «молодой барин» лицо у Михаила изменилось, будто лимон сожрал. Кровь прилила к щекам, скулы окаменели. Он выдохнул и добавил, едва слышно:

— Будь он неладен. Кто ж знал, что вот так оно обернётся…

— Ясно, — сказал я. — Ну, иди. Располагайтесь.

Михаил кивнул, надел шапку и вышел, мягко прикрыв за собой дверь.

В избе стало тихо. Марфа застыла у печи, Ерофеич — у двери. Я допил чай, поставил кружку на стол и повернулся к старосте.

— Ну что, Ерофеич? Иди сюда, присаживайся. А то маячишь там, как неродной… А ты, Марфа, пойди подыши пока свежим воздухом. У меня сейчас с мужем твоим разговор серьёзный будет.

Марфа тенью выскользнула из избы, а Ерофеич, бледный, как привидение, уселся на лавку с видом человека, которого только что приговорили к смертной казни.

Чует кошка, чьё сало съела! Ладно, сейчас мы узнаем, что там за слухи такие…

И кто их распускает.