Глава 17

Проснулся я от крика петуха, который устроился прямо под окном и орал так, будто от его воплей зависела судьба мироздания. Разлепив глаза, я уставился в потолок и некоторое время лежал, прислушиваясь к ощущениям.

А ощущения были паршивые. В висках тупо ныло — то ли от сладкого крымского, то ли от вчерашних разговоров, да ещё перед глазами стояло лицо Ерофеича, — каменное, незнакомое, с этим его «хоть секите, барин». Эх. Много бы я сейчас отдал за возможность перевернуться на другой бок, натянуть одеяло на голову и проспать до обеда. А лучше и вовсе до ужина.

Но увы, дела сами себя не сделают, и дел этих было в избытке. Новые беженцы, которым нужно определить место, оборона, которая выстроена хорошо, если наполовину, орда, которая всё ближе с каждым днём и неизвестно откуда явится… А ещё и бочки с дёгтем и смолой имеются, из которых предстоит сварить что-нибудь полезное…

Эх, петербургская вольница — балы, карты, утренний кофий с булочками… Как же ты далека! Впрочем, от кофию я бы и сейчас не отказался.

Я сел на кровати, потёр лицо ладонями, натянул штаны с сапогами и вышел во двор. Парочка вёдер ледяной воды из колодца быстро привели меня в чувство. Хорошо! Вот теперь жить можно. Сейчас бы ещё позавтракать — и буду готов к любым подвигам.

Обтёршись рубахой, я вернулся в дом, поднялся по лестнице — и замер.

У двери в кабинет стояла девка. Молодая, круглолицая, в чистом переднике, с аккуратно заплетённой косой. В руках она держала поднос, на котором шкворчала яичница с салом, лежала половина краюхи свежего хлеба и дымилась кружка чего-то горячего, тёмного, пахнущего почти как…

Кофе? Сердце моё дрогнуло.

Нет, не кофе. Цикорий, который ушлые лягушатники приспособили вместо кофия, когда англичане им блокаду устроили. Но на безрыбье, как говорится…

Кажется, я овладел не только некромантическим даром, но теперь и мысли материальными делать научился. Подумал о завтраке и кофии — и вот, пожалуйста. Научиться бы ещё таким же манером создавать порох и серу — и вообще никаких проблем в жизни не останется.

— Барин, вы где откушать изволите? — девка присела в подобии книксена, от которого поднос опасно накренился. — В спальне стол накрыть или в кабинете?

— В кабинете, — сказал я, посторонившись.

— Сей момент.

Девка юркнула мимо, расстелила на столе полотенце, расставила всё быстро и ловко — видно было, что не первый раз прислуживала. Выпрямившись, она сложила руки на переднике.

— Ещё чего изволите?

— Нет, пожалуй, — я сел за стол и подцепил вилкой яичницу. — А ты кто такая вообще и откуда взялась?

— Валуйковская я, барин. Глафирой звать, Глашей. — Она улыбнулась открыто, бойко. — Меня тётка Матрёна за вами приставила. Сказала, коли уж мы ваш дом заняли, так надо хотя бы барину пособить. А то непорядок — барин без прислуги, сам себе и кашу варит, и одёжу стирает. Так что если чего надобно, вы обращайтесь.

При этих словах она определённо стрельнула глазками. Или мне показалось? Впрочем, не имеет значения. Яичница была горячая, хлеб свежий и ароматный, а цикорий оказался вполне сносным, если не особо вспоминать вкус настоящего кофия.

— Понял, — сказал я, прожевав. — Нужно мне кое-что, Глафира, раз ты вызвалась. Вон в спальне у кровати одежда дорожная валяется — её бы в порядок привести.

— Справим, барин, не извольте беспокоиться, — Глафира снова присела. — Могу идти?

— Ступай.

Девка выпорхнула из кабинета, а я остался наедине с яичницей, цикорием и первым за много дней ощущением, что утро — не такая уж плохая часть суток.

Покончив с завтраком, я прицепил саблю, привычно сунул в карман терцероль и вышел из дома повеселевший, сытый и готовый к тому, что этот день подкинет.

* * *

Деревня работала. Это было видно и слышно даже в этот ранний час — по стуку топоров, по голосам, по тому деловитому гулу, который бывает там, где люди заняты делом, а не отлынивают. Несколько мужиков — из валуйковских, судя по незнакомым лицам — ладили сруб на месте заброшенной избы. Видать, и впрямь решили обосноваться, а не просто переждать лихие времена.

Частокол выглядел уже как нечто, претендующее на звание оборонительного сооружения. Худшие участки полностью заменены свежим лесом, в нужных местах пропилены бойницы, на угловых вышечках маячили дозорные. Ров тянулся дугой по всей открытой стороне, и вал за ним был утрамбован и утыкан заострёнными кольями.

Неплохо. Совсем неплохо, если учесть, что ещё месяц назад здесь стояла гнилая ограда, через которую любой мертвяк мог пролезть, не нагибаясь.

Вопрос в другом. Знать бы, откуда придёт орда. Ров вокруг всей деревни не вырыть — там, где лес подступает вплотную к частоколу, копать негде, сплошные корни. Да и рук не хватит.

Я остановился, оглядел лесную сторону и прикинул. А ведь можно проще. Не копать, а валить. Просто рубить деревья и оставлять как есть, навалом, крест-накрест, и чем гуще, тем лучше. Через бурелом в три слоя ни один мертвяк не пролезет. Хорошая идея, жаль, не сразу в голову пришла. Ну, ничего. Дерево повалить, не чистить его и не таскать — тут и мертвяки-лесорубы справятся за пару ночей. Жаль только, что их рубить вдоль забора не отправишь. Надо всё же хоть какие-то приличия соблюдать, если не хочу дымом в небо отправиться.

Так, ладно. С противоположной стороны у нас озерцо, а мертвяки воду не любят и плавать не умеют. В Валуйках, по рассказам Петри, орда зашла со стороны господского дома, откуда не ждали. Но тут за барским домом — болото, и любой мертвяк в нём завязнет по пояс, прежде чем до частокола доберётся. Так что, выходит, прикрыть нужно только лесную сторону — и считай, полдела сделано.

Это обнадёживало.

По дороге я завернул в кузницу. Дверь была распахнута, изнутри валил жар. Я шагнул через порог и остановился.

Кузьма стоял спиной ко мне, склонившись над верстаком, и что-то сосредоточенно прилаживал, бормоча себе под нос. На верстаке возвышалась конструкция, при виде которой я озадаченно наклонил голову.

Штуковина напоминала вязанку поджиг, стянутых вместе железными хомутами, — шесть стволов в ряд на общей деревянной колодке, с какими-то канавками по бокам и торчащим снизу штырём. Рядом лежали обрезки фитиля и россыпь мелких медных гвоздиков.

Я откашлялся.

Кузьма подпрыгнул, крутанулся на месте, едва не уронил молоток и уставился на меня, хлопая глазами. Потом поправил очки на носу привычным жестом и выпрямился.

— Здравья, ваше благородие. А я вас и не заметил…

— Кто б сомневался, — хмыкнул я. — Рассказывай давай, что это за чудо-юдо?

— Это? — Кузьма покосился на конструкцию и слегка порозовел. — Это, барин, мне давеча мысль одна в голову пришла. Фальконетик-то у нас один, а надо бы больше. А больше взять негде. Вот я посидел, подумал…

Он оживился, глаза загорелись, и дальше его понесло, как всегда, когда речь заходила о его изобретениях:

— Это как бы поджига, только многоствольная. На шесть стволов, стало быть. Все разом заряжаются, вот здесь идёт фитиль общий — кремень тут ни к чему, только лишняя морока. Поджигаешь фитиль, он, значится, загорается, по канавкам ко всем стволам разбегается, а потом кааааак жахнет! — Кузьма сделал круглые глаза и широко развёл руками, изображая, как именно оно жахнет. — Если всё это дело картечью зарядить — мертвякам мало не покажется! С рук, правда, стрелять не выйдет, отдача убьёт, но я уже подпорку специальную придумал, вроде как вилка на колышке. Заряжать долговато, конечно, но я думаю, штука ладная выйдет.

Я обошёл верстак, присел и оглядел конструкцию с другого бока. Стволы сидели плотно, хомуты держали крепко, канавки для фитиля пропилены аккуратно. Грубовато, конечно, но идея здравая.

— А не разорвёт?

— Не должно. — Кузьма озадаченно почесал затылок и тут же поправился:

— Испытывать надо.

— Ну, как испытывать будешь — меня позови. Посмотреть хочу.

Кузьма просиял и кивнул.

— Так, — я выпрямился. — Я к тебе, собственно, за другим зашёл. Бочки тебе вчера притащили?

— Притащили, барин. Я открыл, понюхал, — Кузьма хитро прищурился. — Нешто греческий огонь варить будем?

Я вытаращился на него во все глаза.

— А ты знаешь, что это такое?

— Слыхал, барин, — осклабился кузнец. — Читал в книжке одной, что от отца осталась.

— Подожди, — я посмотрел на него ещё внимательнее. — Ты что, грамотный?

— Ну, не то чтоб совсем грамотей, — Кузьма смущённо поправил очки, — но чему-то обучен. Меня отец Никодим учил, поп наш покойный, царствие ему небесное. А батька мой всё это дело очень поощрял. Он-то вообще хотел, чтоб я в город подался, учиться, да… — парень запнулся и пожал плечами. — Где уж теперь… Мать с сестрёнкой кормить надо.

Я покачал головой. Кузнец-самоучка, который мастерит многоствольные поджиги по наитию, оказался ещё и грамотным. Мир полон сюрпризов.

— Это очень хорошо, — сказал я. — Значит, долго объяснять не придётся. Сумеешь смешать в нужных пропорциях?

— Сумею, барин, как не суметь? В книжке той и плепорция прописана…

Вот как. Интересные книженции читал отец Кузьмы…

— Отлично, — кивнул я. — В общем, так. К тебе Ерофеич пригонит баб с ребятишками, а у ворот стоит телега с горшками да кувшинами — это сосуды для огня будут. Вот вам занятие. Сделаешь один кувшин со смесью — испытай. Только, Христа ради, не спали деревню. Запомни всё и остальным растолкуй. Чтоб каждый кувшинчик был готов и снаряжён. Будут под твоим началом работать.

Кузьма расправил плечи, явно гордый тем, что под его начало поставили людей.

— Слушаюсь, барин!

— Да, — я огляделся по кузне, — и найди место, где всё это хранить. И разливать лучше не здесь, а подальше от построек. А то точно спалим всё к едрене фене вместе с кузней.

— Не извольте беспокоиться, ваше благородие, всё в лучшем виде сделаем! — успокоил Кузьма.

— Ну вот и славно, — я двинулся к выходу. — И на испытание штуковины своей не забудь позвать. Интересно мне.

— Никак нет, барин, не забуду!

Я вышел из кузни довольный. Кузьма — это, конечно, подарок судьбы. Обнаружить в загибающейся деревне обученного грамоте кузнеца-изобретателя, да ещё с такой творческой жилкой — это как брильянт в навозной куче найти. Эх, мне бы такое везение да в карты… Лишь бы не спалил ничего. А то задора у парня хватает, а вот опыта пока — не очень.

Дальше я занялся инспекцией нашей линии обороны. Вышел за ворота, прошёлся вдоль рва, попытался подняться на утыканный сучьями бруствер. Неплохо, неплохо. В ров прыгать не стал, но и отсюда было видно, что был он глубже моего роста и даже мне целая история была бы из него выбираться. А уж мертвякам и подавно.

Оценил заструги, между которыми были натянуты сети и верёвки, осмотрел проход, в который, по плану, мертвяки должно было сгонять под выстрел из фальконета… Вроде бы все грамотно сделали. Бес знает, что тут ещё придумать можно.

Вернувшись за забор, я поднялся на вышечку и оглядел всё хозяйство сверху. Ров тянулся полукругом, за ним — бруствер, после, через промежуток — полоса с застругами… Вторая вышечка, уже завершённая и накрытая навесом, стояла дальше, и на ней красовался фальконет на вертлюге, рядом — ящик с картечью, прикрытый рогожей, рядом топтался дозорный с поджигой.

Неплохо, — мысленно повторил я. Очень неплохо, если вспомнить, с чего мы здесь начинали. А учитывая, сколько у нас рук и сколько времени, — так и вовсе образцово. Теперь бы не проспать орду, а там…

Загадывать не хочется, но с такой обороной, с камнем, да с божьей помощью — глядишь, и отобьёмся. Хотя нет. Думать о дурном не хотелось, так что не так. Отобьёмся — и точка. По-другому и быть не может. А вот как после этого жить — потом посмотрим.

Я спустился с вышечки, нашёл Ерофеича и велел позвать Григория, Егора, Петри и Михаила для разговора. Каждому из них мне было что сказать и что поручить. Глянул на небо, вытряхнул из сапога засыпавшуюся землю и принялся ждать.

В этот раз я собрал мужиков, ради разнообразия, не у Ерофеича в избе, которая уже превратилась чуть ли не в штаб, а в садике под навесом. День был солнечный, тёплый, и сидеть на воздухе — сплошное удовольствие. Так чего б и не совместить приятное с полезным?

Мужики пришли быстро. Григорий, как обычно, едва кивнув, привалился к столбу навеса, пожёвывая травинку. Место подле него так же молчаливо занял Егор — спелись, кажется, мои военачальники. За ними пришёл слегка запыхавшийся Петри с неизменным луком за спиной. Последним Ерофеич привёл Михаила. Тот держался настороженно, зыркал по сторонам, но старался казаться спокойным.

— Значит, так, — начал я без предисловий. — Петри, я обещал — я сделал. Вот, смотри.

Достав из кармана сложенную бумагу, я протянул её егерю. Тот взял, развернул, поглядел — и хотя читать, по-моему, не умел, печать и подпись оценил, кивнув с умным видом.

— Решил я ваш вопрос, — продолжил я. — Вы теперь официально приписаны к Малому Днищу под моим временным попечением, всё чин по чину оформлено через уездную канцелярию. Можете оставаться и ничего не бояться. Позже, конечно, выкупать вас придётся, но это дело не сегодняшнее. Сначала у нас орда.

Петри кивнул, аккуратно сложил бумагу и вернул мне.

— Спасибо, барин. Век не забудем. Отработаем, всем, чем сможем.

— В том, что поработать придётся, можешь даже не сомневаться, — усмехнулся я и повернулся к Михаилу.

— Вот, гляди. Это народ из Валуек, Петри у них, вроде как, за старшего. Мужики себя показали, я бумагу выправил, всё честь по чести. Теперь за вами дело. Покажете себя хорошо — не обижу. Не знаю, как оно сложится дальше, но пока — оставайтесь. В тесноте, да не в обиде. Твои, кто с тобой пришли, охотники всё, правильно понимаю?

Михаил кивнул.

— Всё, барин. Десять душ, считая меня.

— Вооружены?

Михаил едва заметно улыбнулся.

— Вооружены, ваше благородие. Кто ж без оружия на зверя ходит? Моя вот двустволка, да ещё четыре фузеи, три мушкета и пара штуцеров.

Я сдержался и не присвистнул, но далось мне это непросто. Десять стволов — это не шутки. Это серьёзное пополнение арсенала, считай, вдвое от того, что у нас было. Я кивнул, стараясь не показать, как обрадовался.

— Хорошо. Значит, смотри. Вас я приписываю к ополчению. От работ это не освобождает, только обязанностей прибавится. Первым делом поступите в распоряжение к Григорию и Егору. Они посмотрят, кто из вас как стреляет, кто на что годится. Потом к Ерофеичу — он на работы распределит. Без обид, но мне знать надо, на кого в каком деле положиться можно. А они у меня за главных по этим вопросам. Военачальники, можно сказать.

Григорий что-то буркнул в бороду и на миг мне показалось, что он усмехнулся. Хотя на деле такого, конечно, быть не могло никаким образом. Григорий и улыбка — вещи несовместимые. Скорее солнце на востоке зайдёт, чем наш нелюдимый охотник улыбнётся.

Михаил серьёзно кивнул. Возражений с его стороны не последовало.

— Дальше. Григорий, ты патроны крутить умеешь?

Охотник коротко кивнул.

— Умею, как не уметь.

— Хорошо. Потом возьмём пару мужиков, пойдём ко мне. Выдам порох, пули, все принадлежности, и начинайте. Нужен запас, и чем больше, тем лучше. Как будет готово — обучите с Егором мужиков, как пользоваться.

— Сделаем, барин, — на этот раз голос подал Егор.

— Я тоже обучен, — подал голос Михаил. — Да и наши умеют, не первый день на промысле.

— Тем лучше. С Григорием и начнёте, он решит, сколько народу надо. Дальше, — я посмотрел на Григория и Егора. — Я вам передам весь арсенал, что от деда остался. Распределите между теми, кто стреляет получше. Поджиги, что Кузьма доделал, — между остальными. Потом доложите, сколько мужиков у нас вооружены. И пусть с оружием везде ходят, привыкают. Ров копают, лес валят — без разницы. Чтоб везде вооружённые ходили. Кто дурочку валять будет — наказывайте, на меня ссылаясь. Только смотрите, чтоб никто себе не отстрелил ничего.

Мужики переглянулись и кивнули.

— Ладно. С военными делами вроде покончили, — я повернулся к Ерофеичу. — Что у нас со рвом? Когда закончим, как думаешь?

— Да сегодня, барин, поди, и готово будет, — Ерофеич приободрился, оказавшись в привычной роли хозяйственника. — Почти к озерцу дотянули.

— Хорошо. Как мужики освободятся — отправляй в лес, к той стороне, что к частоколу подходит. Мне нужно, чтоб на выстрел из фузеи перед забором всё было вырублено. Деревья никуда не таскать — оставлять навалом, на таком же расстоянии, как ров идёт. Чтоб пройти нельзя было. Я хочу, чтобы вдоль забора был такой бурелом, чтоб там сам чёрт ногу сломил, не то что мертвяки. Понятно?

— Понятно, барин, — закивал Ерофеич. — Обеспечим, не извольте беспокоиться.

— И ещё. Собирай всех баб да ребятню, что от работ свободны, и отправляй к Кузьме. Он знает, что делать, всё расскажет и покажет. Пусть отнесутся серьёзно. Итак, всем всё ясно?

— Так точно, барин, — донёсся нестройный гул голосов.

— Ну и отлично, — выдохнул я. — Расходимся — и за работу.

Мужики ушли, а я остался под навесом один. Сел, откинулся спиной к стене и некоторое время смотрел в небо. Высокое, чистое, с лёгкими облаками. Эх. «Как божественна природа и проста…», как сказал кто-то из классиков. Кто именно — не помню, но что классик — точно.

Ладно, поэзия — это хорошо, но пора вставать. Распоряжения розданы, осталось мужикам арсенал выдать с принадлежностями, да своими делами заняться. А дела эти — из тех, которые лучше без лишних глаз делать.

Я вздохнул, поднялся и пошёл к барскому дому. День только начинался и обещал быть очень длинным.