Глава 18

К тому моменту, как я вернулся в барский дом, Григорий с парой мужиков уже дожидались меня у крыльца. Проверочные стрельбы, как я понял, много времени не заняли — я всего-то с десяток выстрелов и услышал, пока ещё у Ерофеича под навесом сидел. Видать, и правда Михаил с мужиками охотниками были хорошими, что Григорий с Егором их мучить не стали.

— Что, как стрелки? — глянул я на Григория.

— Годные, — прогудел он. — Не хуже меня. Я удивлённо вскинул брови: из уст Григория это была высшая мера похвалы. — Столкуемся, — довольно добавил он, поразив меня окончательно.

Хмыкнув, я лишь покачал головой и велел мужикам следовать за мной. Отперев чулан, выдал им бочонок с козодоевским порохом и полученные в городе наборы с пулями и принадлежностями.

— Крутите, как следует, — наказал я. — Здесь и на меня тоже будет, потом приду, возьму часть.

Григорий кивнул, мужики распределили между собой ношу и ушли. Дождавшись, пока они уйдут, я свесился через перила и крикнул в лестничный пролёт:

— Глафира!

Тут же послышался топот босых ног, и девка материализовалась внизу с быстротой, которой позавидовал бы любой денщик.

— Слушаю, барин!

— Сделай мне ещё кофи… — я осёкся, поморщился, — тьфу. Цикория. Кружку цикория сделай и принеси в кабинет, пожалуйста.

— Сей момент!

В ожидании напитка я заглянул в спальню и удивлённо остановился на пороге. Кровать была застелена, да как! На неё не просто набросили одеяло, а перестелили, взбили перину, расправили подушки и даже набросили какое-то кружево поверх.

Полы тоже подмели и вымыли, половицы ещё были влажными. И моя дорожная одежда тоже исчезла — видимо, утащили стирать. А окно, которое я уже привык видеть слегка мутноватым, оттёрли до такой чистоты, что стекло аж смеялось на солнце.

Пожалуй, решение пустить валуйковских в барский дом было не просто удачным, а прямо-таки дальновидным и благоразумным. Нужно будет эту тётку Матрёну как-нибудь поблагодарить.

В кабинете обнаружился тот же образцовый порядок: пыль вытерли, свечные огарки убрали, камин вычистили. Я сел, принял из рук возникшей в дверях Глафиры кружку с цикорием и отпил. Цикорий был горячий, крепкий и горьковатый. Почти как кофе. Сойдёт.

— Спасибо, Глафира, — кивнул я. — И за уборку тоже.

Девица чуть кокетливо опустила глаза.

— Рады угодить, барин. Нам-то не сложно… Ежели ещё что понадобится, вы кликайте.

Девица ушла, а я глотнул ещё цикория, отпер ящик стола, достал «Некронику» и раскрыл на том месте, где остановился.

Читал я долго — не меньше часа. Старый язык давался мне с трудом, половину слов приходилось угадывать по контексту, а почерк автора — мелкий, убористый, с завитками — местами расплылся от времени и сырости.

Но кое-что полезное я всё-таки выудил. Автор «Некроники» — кем бы он ни был — описывал способы управления вразумлёнными мертвяками на расстоянии, и, в частности, упоминал, что «огарочек, единожды зажжённый волею вразумителя, горит, доколе воля та не иссякнет, и чем крепче воля, тем далее огарочек чуется».

Чуется, значит. Вопрос — насколько далеко. Это стоило проверить.

* * *

Мертвяков я нашёл там же, где оставил — в глубине леса, за оврагом, в буреломе. Все четверо стояли неподвижно: руки вдоль тела, топоры у ног, бельма уставлены в никуда. Камень в кармане отозвался привычным теплом, и четыре огонька вспыхнули в сознании — ровные, послушные.

Я подошёл к ближайшему непокойцу. Здоровый мужик, бывший при жизни, видимо, лесорубом или плотником — широченные плечи, ручищи как лопаты. Сейчас же — серая кожа, ввалившиеся щёки и мерзкий запах, к которому я, впрочем, уже почти привык. Почти.

— Иди, — сказал я вслух, одновременно толкнув мысленный приказ и вложив в него направление: прямо, через лес, по просеке. — Иди и не останавливайся, пока не скажу.

Мертвяк покачнулся, переступил с ноги на ногу и пошёл. Не быстро, не медленно, тупым механическим шагом, каким ходили все вразумлённые: будто кто-то за невидимые верёвки дёргает. Под ногами хрустели ветки, недовольно шуршали кусты, а мертвяк ломился вперёд, не обращая на всё это никакого внимания. Вскоре он вовсе исчез из виду.

Я стоял и мысленно считал мертвяцкие шаги, примерно прикинув, с какой скоростью он движется. Огонёк удалялся — медленно, но верно. Сначала горел ярко, потом стал тусклее, потом ещё тусклее, словно свечу несли по длинному коридору.

Шагов через триста я почувствовал, что нить натягивается — не рвётся, но становится тоньше, звенит. Через четыреста — огонёк замерцал, и мне пришлось стиснуть камень крепче, чтобы не потерять его. Через пятьсот он почти погас, превратившись в слабую, едва различимую точку на краю восприятия.

— Стой!

Мертвяк не остановился. Шёл дальше — шаг, другой, третий. Я повторил команду, вложив больше силы, и огонёк, наконец, дрогнул и замер. Но не сразу. С задержкой, будто звук долетал издалека, и мертвяк не сразу его разобрал.

Интересно.

Я двинулся по его следу. Идти оказалось не так-то просто — просека кончилась быстро, пришлось огибать болотце, продираться через ельник, перелезать через поваленную берёзу… Шёл я долго, вспотел, ещё и ободрал руку о сломанный сук. Наконец, нашёл мертвяка — тот стоял среди елей, неподвижный, терпеливый, как и положено вразумлённому, получившему приказ.

Я оглянулся. Деревни видно не было, даже дыма из труб не видать. Я прикинул расстояние по времени ходьбы, как шёл мертвяк, без учёта болотца и крюка. Получалось почти верста. Без малого верста — и всё ещё слышит. Слабо, с задержкой, но слышит.

Хорошо. Очень хорошо.

Я отправил мертвяка обратно к остальным и пошёл в деревню, по дороге лихорадочно размышляя. Что там говорил Сабуров, когда осматривал нашу оборону? Дозоры нужны? Орда придёт, а ты и не узнаешь, пока орда в ворота не постучит? Что ж.

Людей на дозоры у меня нет. Каждая пара рук на счету. Снять мужика с работ и поставить торчать в лесу на карауле — роскошь, которую я себе позволить не мог. Не говоря уже о том, что мужика в том лесу могли попросту сожрать.

А вот отправить в лес мертвяка…

Мертвяк не устаёт, не спит, не просит жрать. Стоит, где поставили, пока не прикажут иначе. Идеальный часовой, если разобраться. Единственная проблема — связь. Мертвяк не прибежит с докладом, не крикнет «орда идёт». Но если я чувствую его на версту — значит, почувствую и то, что с ним происходит, верно?

Водитель, ведущий орду, стремится подчинить себе как можно больше мертвяков. И моего дозорного — тоже попытается. И, если огонёк погаснет, значит, орда рядом. Ну, или бойцы проезжающего мимо Сабурова снова оказались чересчур бдительны. В любом случае, потеря связи с мертвяком — повод обратить внимание.

В общем, кажется, я придумал, как обеспечить дозоры.

Вернувшись в деревню, я прошёл мимо изб, кивнул встреченной бабе с вёдрами и свернул за баню. Место было укромное — ни окон, ни прохожих, только поленница да колода для колки дров. Я сел на колоду, прижал ладонь к камню в кармане и потянулся к мертвякам.

Сосредоточившись, я «нащупал» моих мертвяков. Слабо, на пределе, но нащупал. Отсюда, из центра деревни, я их чувствовал. Значит, буду чувствовать и из дома: из кабинета, из спальни… Если верить неведомому автору «Некроники», если огонёк погаснет, я почувствую это даже во сне. Ну, будем надеяться, что так оно и есть.

Я «подцепил» первого мертвяка и дал ему команду: обойти деревню по широкой дуге, через лес, выйти к дороге, что вела с юга, и встать там, в чаще, в стороне от тропы. Не выходить, не шевелиться. Просто стоять и ждать.

Огонёк послушно качнулся и начал перемещаться.

Второго я решил отправить на юго-запад, к той стороне, откуда, по словам Петри, пришла орда на Валуйки. Третьего — на запад, к просеке за мельницей. Четвёртого — на восток, к дороге на Порхов.

Четыре мертвяка. Четыре стороны света. Четыре огонька, которые я буду проверять каждый час — а ночью, перед сном, ещё разок. Погаснет один — значит, с той стороны идут. Погаснут два — значит, что-то идёт не по плану. Погаснут все четыре…

Ну, тогда дозоры мне уже не понадобятся.

С первым я управился быстро. Со вторым пришлось повозиться: мертвяк попался тупой даже по мертвяцким меркам и никак не мог взять в толк, что «на юго-запад» — это не «прямо в болото». Пришлось перехватить и буквально вести за руку, мысленно разворачивая на каждом повороте.

Третий пошёл легче, но к четвёртому я уже выдохся — отправлял его через силу, стиснув камень до белых пальцев и чувствуя, как в висках нарастает знакомое тупое давление. Когда огонёк, наконец, качнулся и поплыл на восток, к порховской дороге, я выдохнул и разжал руку.

Уф…

Пальцы не слушались, перед глазами плыло, в висках стучало… Умаялся я капитально. Управление всего четырьмя мертвяками на такой дистанции требовало много сил, и я даже не представлял, как водитель управляется со своей ордой. Это ж какая у него силища-то?

Я посидел ещё, тупо глядя перед собой и ни о чём не думая, и через некоторое время всё-таки пришёл в себя. Начал, так сказать, воспринимать окружающую действительность. И первым, что я услышал, был плеск воды, сквозь который пробивались женские голоса. Я нахмурился. Смех, визг, плеск. Чей-то густой контральто выводил что-то протяжное, заунывное, отдалённо напоминающее песню. Так, чего-то я не понимаю. Или…

Твою ж да через коромысло! Да это ж бабы в бане!

Я огляделся и с некоторым ужасом осознал два обстоятельства. Во-первых, пока я развлекался с мертвяками, начало темнеть — солнце село за лес, и в садике за баней сгустились длинные сизые тени. Во-вторых, я сидел на колоде за баней, в которой мылись женщины, и если кто-нибудь меня тут обнаружит — объяснения будут… затруднительны. «Я тут мертвяков по лесу расставлял» — звучит не сильно лучше, чем «я решил на сон грядущий за моющимися бабами подглядеть». Вот же оказия!

Я поднялся, разминая затёкшие ноги — колода, надо сказать, была не самым удобным сиденьем, — и двинулся вдоль стены, стараясь не шуметь. Нужно было просто обогнуть угол и выйти на улицу, пока никто не заметил…

У меня почти получилось.

До угла оставалось всего несколько шагов, когда прямо перед собой я увидел… Фигуру.

Какой-то крупный мужик, согнувшись, стоял у стены, припав к щели между брёвнами. Переступал с ноги на ногу, покачиваясь, и бормотал, причмокивая:

— Ай, хороша, чертовка! Ай, хороша…

Я остановился и положил руку на саблю.

— Эй! — сказал я негромко. — Ты кто такой и чего тут делаешь?

Мужик ойкнул, подпрыгнул, развернулся ко мне и выпрямился, будто доску проглотил. Я пригляделся и почувствовал, как брови мои удивлённо ползут вверх.

Поповская ряса. Чёрная, длинная, засаленная на животе. Шапка-скуфейка с маленьким крестом. Окладистая борода, в которой, кажется, до сих пор застряли крошки… Крупный нос, мясистые щёки, большой живот, на котором ряса натянулась так, что потёртая ткань того и гляди лопнет… Поверх внушительного пуза — цепь с нательным крестом, а под шапкой — глаза. Хитрющие, живые, в которых сейчас плескался неприкрытый ужас пойманного на месте преступления.

Однако удивил меня совсем не внешний вид незнамо откуда взявшегося попа. В целом, он выглядел вполне обычно, если не сказать — хрестоматийно. Если бы не один нюанс.

Фигура попа была полупрозрачной. Сквозь неё я отчётливо различал соседнюю избу и козу на другой стороне дороги, с задумчивым видом жующую чьи-то панталоны.

Хм… Походу Ерофеич не сказки рассказывал. Вот, значит, кто у нас в колокол бьёт, когда мертвяки подходят…

Передо мной стоял — вернее, слегка парил над землёй — отец Никодим собственной персоной. Во плоти, так сказать. Хотя нет, как раз не во плоти. Очень даже наоборот.

— Ой, — сказал призрак. — Ваше благородие! Не велите казнить, велите миловать! Я тут мимо проходил, а тут радикулит скрутил, проклятый, нагнулся, а разогнуться-то и не могу…

— Угу, — сказал я. — И аккурат напротив дырки в стене, да?

— Дырки? — отец Никодим сделал лицо, которое, вероятно, должно было выражать искреннее изумление. Получилось неубедительно. — Какой дырки? Нет тут никакой дырки, ваше благородие, что вы такое говорите, грех-то какой…

— Отец Никодим, — сказал я укоризненно. — Не стыдно? Святому отцу-то?

Призрак вздохнул — тяжело, протяжно, с таким искренним сокрушением, что я почти поверил.

— Какой святой отец, ваше благородие, — сказал он с непритворной горечью. — Был святой отец, да весь вышел. Только вот это недоразумение и осталось. — Он развёл руками, демонстрируя себя, и руки его слегка просвечивали в сумерках. — Ни причастия тебе, ни исповеди, ни даже выпить по-человечески. Одни, значится, радости и остались…

Он осёкся. Уставился на меня, наклонив голову, будто собака, услышавшая подозрительный звук.

— Стоп, — сказал он медленно. — Это что ж получается… Вы меня видите?

— Вижу, — подтвердил я.

— И слышите?

— И слышу.

Призрак обошёл вокруг меня — медленно, задумчиво, разглядывая с головы до ног. Я стоял и позволял себя разглядывать, потому что, честно говоря, не очень представлял, что ещё в такой ситуации делать.

— Интересно получается, — протянул отец Никодим, завершив обход и остановившись передо мной. — Очень даже интересно. А церковь-то в курсе?

— В курсе о чём?

— О том самом, барин, — призрак погрозил полупрозрачным пальцем. — Вы мне тут не это самое! Я хоть и помер, а кой-чего ещё соображаю. Меня-то видеть только те могут, в ком тёмный дар плещется! Стало быть, проснулся дар родовой у молодого барина. Проснулся, стало быть, значится…

Я изогнул бровь.

— Что ты об этом знаешь?

Отец Никодим тут же сменил выражение лица. Хитрость и любопытство как ветром сдуло, и на их место заступило нечто совсем другое — серьёзное, тяжёлое, упрямое. Я уже видел это выражение. Совсем недавно. На лице Ерофеича.

— Знаю много, барин, — сказал призрак тихо. — Да говорить не могу, не обессудьте. Клятва мною дадена такая, что даже в посмертии обойти возможности нету.

Я стиснул зубы. Второй раз за сутки! Та же песня, тот же куплет. Клятва, тайна, не могу, хоть стреляйте. Только на этот раз — призрак. Которого даже за ворота не выгонишь.

— Да вы сговорились, что ли? — не выдержал я. — Все надо мной, что ли, издеваетесь? Один — клятва, молчу. Другой — клятва, молчу. Может, мне ещё Буяна спросить? Он тоже, небось, клятву давал?

— Никак нет, барин, — отец Никодим развёл руками. — Не издеваемся. Просто так вышло. Вот если вы мне правильные вопросы зададите — тогда, может, кой-чего и смогу рассказать. А вот так, напрямую — уж простите, никак.

— Правильные вопросы — это какие?

— А вот до этого, барин, вы сами дойти должны, — призрак всплеснул руками с видом искреннего сожаления. — Не серчайте. Рад бы помочь, да руки связаны. Вернее, — он глянул на свои полупрозрачные ладони, — то, что от них осталось.

Я смотрел на него и пытался решить, злиться мне или смеяться. Покойный поп, застуканный за подглядыванием в бане, рассуждает о тёмном даре и правильных вопросах. День, который начался с неожиданной яичницы и цикория, заканчивался разговором с призраком о клятвах, которые действуют даже после смерти. Нормально. Обычный вечер в Малом Днище, ни дать ни взять.

— Ладно, — сказал я. — Ладно уж.

— Вы, если чего надумаете, — отец Никодим поднял палец, — в церквушку приходите. Там и пообщаемся. Без лишних глаз, так сказать. — Он покосился на баню и добавил тише: — И без лишних… эт самое…

— Без лишних щелей, — подсказал я.

— Вот-вот, — призрак закивал и начал бледнеть, растворяясь в сумерках. — Приходите, барин. Буду ждать. Всенепременно буду…

Голос растаял вместе с фигурой. Воздух чуть дрогнул — и всё. Только запах ладана остался, слабый, мимолётный, и тот через секунду растворился в банном пару.

Я постоял, почесал затылок и пошёл домой.

Мысли путались. Не деревня, а бардак какой-то! Все знают больше меня, и все молчат, как рыба об лёд! Будто в игру какую-то со мной играют! «Правильные вопросы» — это какие? Ну, судя по всему не «расскажи мне всё, что знаешь о моей матери и наследственном некромантическом даре». Видимо, клятва работает так, что прямо рассказать нельзя, а вот ответить на конкретный вопрос — можно? Или не так?

Нужно посмотреть в «Некронике». Вдруг там есть что-нибудь про призраков и клятвы. А если нет… Если нет, остаётся один вариант — идти к Настасье. Не факт, что девушка знает, о чём речь, но советоваться мне больше не с кем.

При мысли о Настасье настроение почему-то поднялось, и я поймал себя на том, что насвистываю. Но тут же оборвал. Нашёл время. Первым делом — оборона. Девушки — потом. Если на них время останется.

Я толкнул дверь барского дома, поднялся по лестнице, и уже на пороге кабинета услышал за спиной торопливые шаги.

— Барин! Барин, ужинать-то будете? — Раскрасневшаяся Глафира стояла внизу, придерживая передник. — У нас каша с грибами, и пироги тётка Матрёна напекла…

— Буду, — угрюмо буркнул я — Неси в кабинет.

Каша с грибами и пироги — это прекрасный ужин. Особенно — если добавить к нему бутылочку «Крымского». Праздновать мне было нечего, но я всем нутром ощущал, что если немедленно не выпью — сорвусь и кому-нибудь нагрублю. А ведь вокруг меня — достаточно милые люди… Вон, накормить хотят…

Давая волю раздражению, я хлопнул дверью так, что с потолка посыпались опилки, сел за стол, зажёг свечу и вытащил из ящика «Некронику».