Глава 24

Гордей посмотрел на меня, на кибитку, и почесал бороду.

— Четвёркой? Сквозь мертвяков?

— Ну, то есть ты то, что я тебе сейчас объяснял, не слышал?

— Да слышал, но…

— Лошади выдержат? Пройдут? — перебил его я.

— Лошади-то выдержат, — Гордей почесал бороду. — Нет, они понесут, конечно… Но это если знать, как править… Только куда ж вы собрались, ваше благородие? Там же, — он кивнул в сторону частокола, — мертвяков, что грязи…

— Туда и собрался.

Гордей замолчал. Стоящий рядом Михаил как-то невзначай положил руку на топор и посмотрел на меня. И взгляд этот мне не понравился. Было в нём что-то… Пугающее. Будто бы Михаил стоял и взвешивал, стоит ли мне череп расколоть прямо сейчас, или всё же подождать, пока отвернусь.

— Бежать собрались, барин? — спросил он негромко. И эти слова даже сквозь шум мертвяцкой орды прозвучали вдруг очень отчётливо.

Услышал их не я один. На голос Михаила повернулся Бажен, вдруг перехвативший фузею, в которой ещё оставались патроны, как-то нехорошо, враз придвинувшись к отцу, посмотрели гордеевские сыновья…

Взгляд Михаила, которым он смотрел на меня, был весьма красноречив. «Вот, значит как, барин», — говорили его глаза. «Вот чего стоят все твои 'Мы — русские, с нами Бог…». Лошади поданы, барин изволит отъехать — а мужики пусть подыхают.

Ну, что ж. Обвинять его глупо. Был бы я на его месте — подумал бы то же самое.

Несмотря на всю серьёзность ситуации, я фыркнул.

— Бежать? Нет, братец. Бежать у меня, даже если б я захотел, не получится. У меня другие планы. Там, — я ткнул пальцем в сторону леса, — на опушке, сидит тварь, которая ордой командует. Водитель. И единственный шанс отстоять деревню — этого водителя грохнуть. Вопрос, как до него добраться. Пешком — сожрут. Верхом — конь взбесится, ты сам видел, что с сабуровскими делается. А вот с четвёркой, да на полном скаку… Может, и проскочу. Я тебе больше скажу, братец. Один я дотуда не доберусь. Мне бы несколько людей с собой… Добровольцы есть?

Михаил молча шагнул вперёд. Я посмотрел на него и едва заметно кивнул. То ли и правда за семью отомстить хочет так, что самого черта не боится, то ли… То ли хочет за барином приглядеть, чтоб, если тот, значит, скотина эдакая, свалить решил, обухом его по голове приласкать. Впрочем, я бежать не собираюсь, так что не страшно.

За ним шагнул Бажен. А следующим, к моему удивлению, Гордей.

— Вы, барин, при всём уважении, с моими лошадьми не управитесь, — на удивление спокойным голосом проговорил он. — Они норовистые, к чужим рукам не приучены. Понесут они вас да перевернут, мертвякам на ужин. А я — справлюсь.

Двое его сыновей, ни слова не говоря, встали рядом с отцом.

— Ладно, — сказал я. — Ерофеич!

Староста появился из-за телеги. Бледный, всклокоченный, с поджигой в руках. Кажется, это был первый раз, когда я его видел с оружием. Глазища — большие, круглые, красные из-за полопавшихся сосудов…

— Здесь я, барин!

— Значит, слушай сюда. Пока меня нет, командование переходит к Григорию. Делай, что он скажет. Мертвяки подойдут ближе — уходите в дом, все до единого. Не геройствуйте. Баб с детьми — в подвалы. Окна забить, двери подпереть. Фундамент каменный, стены толстые — авось выстоит. До утра продержитесь, а там, глядишь, расползутся твари, глядишь, и придумаете чего…

— Барин, — Ерофеич заморгал. — Барин, куда ж вы… Вы прощаетесь, что ли?

— Не каркай, Ерофеич. Но, ежели чего — лихом не поминайте.

— Батюшка! — Ерофеич всплеснул руками, едва не уронив поджигу. — Батюшка, Ляксандр Ляксеич, куда ж вы, родимый? Пожрут же вас! Мертвяков-то, как грязи! Куда ж вы в самое пекло-то? Ай, барин, ай, беда-то какая…

— Ерофеич, — оборвал старосту я. — Угомонись. Надо так. Будет всё хорошо — вернусь. А нет — так вольную вам всем дарую, живите, как сможете… Если выберетсь. Всё. Делай, что я сказал.

Ерофеич открыл было рот, хотел сказать ещё что-то — но в кои-то веки решил промолчать. Только перекрестил меня, размашисто, широко, потом Михаила, Гордея, его сыновей, Бажена — каждого по отдельности, торопливо, шевеля губами. После повернулся и побежал к Григорию. А мы заторопились к кибитке.

Фургон торговца стоял у старой коновязи в десяти шагах от барского дома. Окованный железом, ощетинившийся шипами по бортам, с крепким дубовым каркасом и узкими бойницами — Гордей не первый год катался по дорогам, где мертвяки нападали на обозы, и подготовился соответственно.

Лошади нервничали — прядали ушами, переминались, рвались с привязи, — но стояли. Гордей подошёл к коренным, потрепал переднюю по морде, что-то шепнул ей на ухо, та фыркнула и притихла.

Мужики полезли в фургон. Внутри оказалось неожиданно просторно, несмотря на пространство, забитое сундуками и мешками. Я с уважением посмотрел на стены. Пожалуй, даже если лошадей сожрут, не приведи Господь, внутри, запершись, как следует, и отсидеться можно. Стены толстенные, в две доски шитые. Теперь понятно, зачем целая четвёрка фургон таскает… Ну, тем лучше.

Забравшись внутрь, один из гордеевских сыновей достал откуда-то из-под лавки холщовую суму.

— Пули, порох, пыжи, — хмуро проговорил он. — Последний запас. Заряжайте, кому надо.

Михаил с Баженом тут же принялись копаться с оружием. Я машинально проверил собственный боезапас. За спиной — штуцер, в кобурах на бёдрах — Лепажи, в ждилетном кармане — верный, не раз спасавший терцероль. В карманах сюртука ещё была горсть патронов — только вот будет ли время перезарядиться? Ну и верная, ни разу не подводившая сабля, и пульсирующий теплом камень, который я снова повесил на шею под рубахой. Не бог весть что, но больше надеяться было не на что.

Я высунулся из дверей. Перед нами была баррикада. За ней — улица, забитая мертвяками. Дальше — поле, подсвеченное кострами. А за полем — лес. И в лесу, на опушке — водитель. Верста. Меньше даже. На полном скаку — три минуты…

Вот только слишком много «если» приходится на эту версту. Если проскочим. Если лошади не обезумеют. Если фургон не перевернётся. Если Гордея по дороге не стащит с козел шустрый мертвяк… Да только других вариантов не было. А значит — придётся рискнуть.

В последний момент я подхватил опустевшую суму и бросился к почти опустевшей телеге Кузьмы. Схватил подходящий горшок, сунул его в суму и надел ту на менар ранца. Вот теперь готов. Теперь можно трогаться.

Вскочив на подножку фургона, я посмотрел на баррикаду. Десяток мужиков с фузеями и поджигами смотрели на нас с непониманием, но в то же время и с надеждой. Кажется, за последнее время я добился серьёзного доверия у деревенских. Они верили мне и ждали, что барин как-то всё устроит. Никому даже в голову не пришлось обвинить меня в бегстве.

— Слушай мою команду! — крикнул я. — Телегу — в сторону! Потом — залп! Как только проедем — баррикаду на место!

В ответ послышалось несколько вскриков, мол, поняли, барин. Григорий, замерший со своим штуцером у баррикады, кивнул. Я залез внутрь и захлопнул дверь.

— Товсь! — гаркнул в бойницу.

Гордей подобрал вожжи. Лошади напряглись, почуяв руку хозяина — заплясали, захрапели, натянули постромки.

— Готовы? — спросил я.

Гордей стукнул по крыше — готов, мол. Рядом сурово закивали мужики.

Ну, поехали!

— Залп! — заорал я.

Грянуло. Жидко, нестройно — но мертвяков перед баррикадой посшибало, и на несколько секунд улица расчистилась.

— Баррикаду!

Мужики навалились на телегу, сдвинули, открывая проход, Гордей хлестнул вожжами, гаркнул что-то неразборчивое, и четвёрка рванула.

Лошади пошли с места в галоп. И не потому, что Гордей их так выучил — они просто понесли, обезумев от мертвяцкого духа, от огня, от воплей и запаха смерти, которым провоняло всё Малое Днище.

Гордей на козлах свистел и выкрикивал, погоняя коней, не сдерживая их, давая волю, но направляя в нужную сторону. Меня качнуло и приложило о стенку фургона. Ну, теперь или пан, или пропал.

Кибитка загрохотала по улице, подпрыгивая на колдобинах. Железные ободья колёс стучали по утоптанной земле. Мертвяк, не успевший убраться с дороги, ударился о борт и отлетел в сторону, как тряпичная кукла, второй попал под колёса — хрустнуло, кибитку тряхнуло, — и мы пронеслись дальше. Мимо горящей Аниськиной избы, мимо колодца, мимо растоптанного огорода…

Мертвяки шарахались от несущейся четвёрки, за которой горомыхал, болтаясь из стороны в сторону, окованный железом и ощетинившийся шипами фургон. Кого не успевали сбить кони, того доставали борта. Глухие удары, хруст, скрежет — кибитку мотало из стороны в сторону, я вцепился в лавку и держался как мог.

— Пролом! — крикнул снаружи Гордей. — Держитесь там!

Я глянул в бойницу и увидел обрушенную секцию частокола у самых ворот. Поперёк дороги валялись брёвна, брели мертвяки — не объехать. Гордей залихватски свистнул, в воздухе пропел кнут, и лошади, которые, казалось, и так неслись на исходе сил, резко ускорились. Фургон подпрыгнул, опасно накренился, а в следующую секунду оказался за частоколом.

Затрещали под колёсами остатки заструги, о стены то и дело слышались глухие удары — с таким звуком врезались в фургон мертвецы. Одного из них насадило на шипы, тварь зарычала и сунула рожу в бойницу. Михаил вскинул ружьё, нажал на спуск — и рожа исчезла, а мы принялись кашлять от затянувшего фургон дыма, пытаясь услышать хоть что-то сквозь звон в ушах.

Фургон опасно накренился, когда Гордей повернул лошадей, чтоб не угодить в ров, качнулся — и снова выпрямился. Поле! Прорвались!

Но радоваться было рано. Едва мы выскочили в поле, проскочив чистую площадку, оставленную между рвом и бруствером для проезда, как скорость резко упала. Мертвяки здесь покрывали землю едва ли ковром, колёса вязли в телах, а лошади спотыкались, перейдя с галопа на тяжёлую, натужную рысь. Кибитку трясло на каждом шагу, будто по булыжной мостовой ехали, только булыжники были мягкие и шевелились.

— Пошли, родимые! — орал Гордей, нахлёстывая. — Пошли, пошли, выносите!

Лошади тянули. Медленно, из последних сил, но тянули. Вот только помимо упокоенных мертвяков здесь были и другие…

Гордей вскрикнул, когда первый мертвяк бросился на лошадей, я высунулся из бойницы и выстрелил из штуцера, тут же вернувшись назад для перезарядки. Мертвяк упал с простреленной головой, но на его место тут же кинулся другой.

Грохнула двустволка Михаила — раз, другой, и охотник освободил место, надкусывая патрон и работая шомполом.

— Пошли, пошли! — надрывался на козлах Гордей. Я боялся даже представить, каково сейчас ему — в отличие от нас, сидящему на открытом облучке и настёгивающем коней. С правой стороны грохнула фузея одного из его сыновей, его место тут же занял брат.

— Вперёд, вперёд, родимые!

Вот только родимым вперёд было уж некуда.

Шустрый мертвяк кинулся с четверенек, впился в шею лошади и та обезумела. Дёрнула в сторону, остальные всхрапнули и ринулись в противоположную. Фургон качнулся, я не удержался и от души приложился зубами о ствол штуцера.

Ещё один мертвяк ринулся вперёд и запрыгнул на загривок переднего жеребца. Тот заржал, и ржание это было похоже на человеческий крик боли и отчаяния. Фургон дёрнулся и почти что встал. Оставшиеся две лошади пытались тянуть — но сил их не хватало. Гордей снаружи прокричал что-то, грохнуло два выстрела, и фургон встал окончательно.

Через секунду на крыше что-то заскрежетало, Гордей откинул люк и буквально свалился на нас с двумя дымящимися пистолями в руках.

— Всё, барин, — выдохнул он, перезаряжая пистоль. — Приехали. — Не смог Сивку с Гордым мертвякам на прокорм оставить, сам застрелил, — чуть ли не со слезами на глазах объяснил Гордей, поймав мой вопросительный взгляд. — Дальше мы уже не поедем…

Я высунулся в бойницу. Наш перформанс определённо привлёк внимание всей нежити в округе, и сейчас она медленно, но уверенно стягивалась в нашу сторону.

Я выдохнул. Станция Березай, кто доехал — вылезай. Кажется, дальше мне идти одному. Ну что же… До опушки — треть версты, и пространство было относительно чистое — мертвяков больше привлекала деревня, чем одинокий фургон.

Но именно что относительно, потому как ближние мертвяки заинтересовались запахом крови от павших лошадей, и активно ковыляли в нашу сторону. И, что самое неприятное, среди них немало было и откормленных. Медлить было нельзя. Я тяжело вздохнул и выпрямился.

— Гордей! — позвал я. — Внутрь мертвяки не прорвутся?

В целом, примерно на это я и рассчитывал, когда выбрал такой способ добраться до опушки. Тем не менее, хотелось быть чуть более уверенным в том, что мужики, не раздумывая вызвавшиеся идти со мной, уцелеют.

— Не прорвутся, барин. С божьей помощью пересидим как-то… — горестно вздохнул торговец, явно переживая потерю коней.

И не только потому, что потеря коней равна потере денег. Нет. Было видно, что ему действительно жалко верных животин, несмотря на весь свой ужас послушавшихся хозяина и отправившихся по его команде в самое пекло. — Жаль только, из затеи вашей не вышло ничего…

Я невесело хмыкнул.

— Затея моя, Гордей, только начинается. Слушайте меня! Сидите внутри, запритесь и не вздумайте геройствовать! Даст бог — утром разбредутся мертвяки, да выберетесь как-то. За мной не ходить! Ни в коем случае! Сгинете ни за понюшку табака!

— За вами? — Гордей вскинул брови. На меня уставились все, кто был в фургоне. — А вы куда это собрались?

— Туда, куда собирался с самого начала, — буркнул я.

Выпрямился, поправил суму за плечами, и, не давая себе самому времени на раздумья, распахнул люк, и, подтянувшись, одним движением оказался на крыше.

В лицо ударил холодный ночной ветер. Я окинул взглядом поле, мертвяков, со всех сторон спешивших к кибитке, и, выхватив саблю, спрыгнул вниз.

Теперь всё зависело только от меня. И от того, смогу ли я пробиться к опушке сквозь торопящихся в мою сторону мертвяков.

Впрочем, что значит «смогу ли»? Конечно смогу! Потому как в противном случае мне придётся умереть.

А умирать этой ночью я не планировал.