Глава 25

Земля ударила в ноги, я качнулся, поймал равновесие и тут же прыгнул в сторону, уходя от мертвяка. Быстрая откормленная тварь рвала плоть одной из лошадей, но, увидев меня, тут же переключилась на более приоритетную цель.

Оттолкнувшись всеми четырьмя от лошадиного крупа, мертвяк взвился в воздух, и только скорость реакции спасла меня. Развернувшись вслед приземлившемуся на четвереньки мертвяку, я рубанул его саблей по шее, убедился, что тварь окончательно упокоилась, и заспешил к лесу.

Впереди в лунном свете тянулось поле, усеянное телами, а за ним, в лесу, горел костёр водителя, который я сейчас даже без камня чувствовал так же отчётливо, как чувствуешь жар от печки, стоя на другом конце избы.

Триста шагов. Может, четыреста. Через поле, кишащее мертвяками…

Ну что ж. Не так уж и далече, нужно сказать.

Свободной рукой я стиснул камень на шее и толкнул перед собой волну — как делал, когда бил по борзой. Только тогда я делал это прицельно, а сейчас — широко, веером, не целясь в конкретную тварь, а просто сминая всё, что стояло на пути.

Камень отозвался тёплой пульсацией, и Дар послушался: мертвяки впереди попятились, освободив проход шагов на двадцать. Новый удар буквально смел с моего пути откормленного крепыша, и на этот раз отозвался болью в затылке, но я даже не обратил на неё внимания, устремившись в образовавшуюся брешь.

Откуда-то сбоку выскочил мертвяк, я рубанул его на ходу, не останавливаясь, перепрыгнул через труп и ринулся дальше.

Впереди снова замаячили нескладные фигуры, я подцепил Даром огарочек одного из них и отправил мысленную команду: «Бей! Рви!». Мертвяк дёрнулся, развернулся и бросился на своих собратьев, отвлекая их от меня. Я же вильнул, как заяц, уходящий от гончей, заложил вираж, и, оббежав по широкой дуге скопление мертвецов, припустил к лесу.

Здесь мертвяков было меньше — неисчерпаемый, казалось, резерв чудовищного войска всё-таки подошёл к концу, основная масса ломилась сквозь частокол и наполняла деревенские улицы. У леса было почти пусто. Однако я не терял бдительности ни на секунду — не верил, что водитель оставит себя без охраны.

Припомнив вычитанный в «Некронике» приём, я дотянулся до своего собственного «костра», пылавшего в ночи так же ярко, как и разум водителя, и прикрыл его невидимой ладонью.

Кажется, сработало — по крайней мере, шустро ковыляющий в мою сторону мертвяк резко потерял ко мне интерес и двинулся куда-то в другую сторону. В толпе это не сработает — отвести глаза сразу нескольким десятков мертвяков, ещё и управляемым водителем, мне пока было не под силу. А вот так, одному-другому — без проблем…

Стоило мне только об этом подумать, как откуда-то, буквально из-под ног, на меня выпрыгнула мёртвая борзая. Взвившись в прыжке, тварь метила мне в горло. Я отшатнулся и рубанул саблей, целясь прямо в открытую пасть. Попал. Лишившаяся нижней челюсти тварь покатилась по земле, я притормозил и следующим ударом добил её — нечего за собой подранков оставлять.

Опушка приближалась, и я с каждой секундой всё отчётливее ощущал жар, исходящий из-за деревьев. Водитель оставался на одном месте, и, кажется, даже не подозревал, что кому-то может прийти в голову пробраться прямо к нему. Что ж, тем лучше. Это говорило о том, что сколь бы ни была сильна тварь, особым умом она не отличалась. И это было хорошо. Тупого врага убивать проще…

Однако следующие же секунды показали мне, что недооценивать противника — кривая дорожка, которая может привести прямо в могилу.

Из-за поваленного дерева на меня прыгнуло что-то быстрое и сильное — я даже рассмотреть не успел, — сбило с ног, и мы покатились по земле. Я скорее почувствовал, чем увидел тянущуюся ко мне пасть, дёрнул головой, и челюсти клацнули в опасной близости от шеи — но всё же на ней не сомкнулись. Сабля улетела куда-то в сторону, и всё, что мне оставалось — выхватить из жилетного кармана терцероль и выстрелить наугад.

Попал. На щеку плеснуло мокрым и зловонным, я вскочил и отпрыгнул в сторону. Откормленный мертвяк, уже начавший покрываться хитином, корчился на земле. Моим выстрелом ему снесло часть черепа, наверняка задело и мозг, но он всё ещё был жив — если так можно, конечно, сказать о нежити.

Я огляделся, подхватил большой камень и обрушил его на голову мертвяку. Тот дёрнулся и замер. Готов! Отыскав саблю, я быстро перезарядил терцероль и бросился дальше в лес. Через подлесок, через ельник… По лицу хлестали ветки, ноги цеплялись за корни, один раз я налетел на ствол, ободрав щеку и коротко выругавшись, а костёр водителя становился всё ближе.

Чем дальше, тем сложнее было удерживать полог, закрывающий меня от мертвяков. Голова гудела, а по телу разливалась слабость. Плюнув, я отбросил полог и дальше пошёл как есть. Чему быть — того не миновать, а если я заявлюсь к водителю обессиленный и беспомощный, пользы мне от того полога не будет.

Я упрямо шёл вперёд, и вскоре моё упорство было вознаграждено. Через десяток-другой шагов деревья расступились, и я оказался на большой поляне. Вгляделся в большое тёмное пятно, маячившее посередине, и усмехнулся.

Ну, здравствуй, уродец!

В просвет над деревьями, будто подыгрывая мне, заглянула луна, освещая молочно-белым светом открывшуюся картину, и я сумел рассмотреть её во всех подробностях.

Посреди поляны между двух старых разлапистых елей стояла телега. Обычная крестьянская телега с почерневшими от времени и сырости бортами, с лопнувшим ободом и просевшей осью. Но, кажется, того, кто в ней восседал, такие мелочи интересовали мало — если он вообще о ней знал.

Водитель на заводике был большой, омерзительной тварью, но, по сравнению с тем, что растеклось по телеге, он был новорождённым щеночком против матёрой борзой.

Определённо, мертвяк был того же вида, что и убитый из фальконета у варницы. Вот только он был много, много больше… Раздутое, оплывшее тело походило на большую жабу, сидящую на задних лапах.

Вот только не видал я у жаб головы, занимающей едва ли не треть объёма от всего тела. Большая, вытянутая назад, прикрытая хитином, наползающим на затылок и почти закрывающим спереди глаза. Маленькие ручки, торчащие из складок жира, ноги, явно не способные нести вес этого тела…

По всему было видно, что телега — единственный способ передвижения, доступный твари. Вот только у меня был один вопрос… А где те скакуны, что её сюда доставили?

Ответ не заставил себя ждать. Слева затрещали кусты, и на меня бросилось что-то большое и тёмное.

Времени на реакцию практически не оставалось. Я наотмашь ударил Даром, так, что из носа брызнула кровь, а когда ошеломлённая тварь замедлилась, тут же рухнул на колено, срывая с плеча штуцер.

В свете луны было отлично видно, что это тот же тип твари, с которой я сражался на болотах — здоровенный, покрытый хитином и костяной бронёй. Стрелять ему в голову было бессмысленно, потому я сделал единственное, что мне оставалось в этой ситуации: тщательно прицелившись, я выстрелил ему в колено.

Тварь взвыла и со всего маху рухнула на землю, так, что, кажется, с веток даже иглы посыпались. Я же в этот момент уже кувыркался в другую сторону, отбросив ставший бесполезным штуцер и выхватывая из кобуры Лепаж. А сзади на меня надвигалось ещё одно чудовище.

Я потянулся к камню, зачерпнул из него силы и хлестнул по новой твари Даром, как кнутом. Тот зарычал и дёрнулся, сразу потеряв в скорости, однако уже через секунду пришёл в себя и прыгнул.

Огромное тело сбило меня с ног, от удара в голове помутилось, и успел лишь сжаться в комок, чтобы не попасть под удар огромных когтистых лап. Тварь нависла надо мной, зловонное дыхание ударило в нос, и я, извернувшись, выпростал из-под туши руку с Лепажом. Ствол пистолета ткнулся монстру под челюсть — в единственное не покрытой костью место на голове — и я спустил курок.

Тяжёлая пуля пробила мягкие ткани, переломала кости в пасти твари и вошла в мозг. Тварь дёрнулась и обмякла. Я успел выкатиться из-под многокилограммовой туши в последний момент, вскочил и бешено заозирался, пытаясь определить источник новой угрозы.

Чудовищный рывок за ногу заставил меня потерять равновесие, я нелепо взмахнул руками, выронив пистолет, и упал. Удар о землю выбил из меня дух, и в ту же секунду меня дёрнули снова.

Извернувшись, я поднял голову — и уставился прямо в горящие глаза чудища — того, которого я обездвижил выстрелом в ногу. Точнее, думал, что обездвижил. Потому что тварь доползла до меня и без одной конечности, раздирая когтями дёрн и оставляя за собой тёмные борозды.

Меня потащило вперёд, по земле, корням и хвое, туда, где распахнула чудовищный зев отвратительная пасть. Странно, но в этот момент я не чувствовал страха. Наоборот — мною овладело удивительное спокойствие и ясность сознания. Кое-как повернувшись, я выхватил из кобуры второй Лепаж, и меньше чем с полусажени всадил пулю прямо в распахнутую пасть.

Грохнуло — и хватка разжалась. Тварь ткнулась мордой в землю и замерла. Готово.

Несмотря на близость водителя, несколько секунд я просто лежал, глядя в начинающее сереть небо. На то, чтобы встать, не было ни сил, ни воли.

Не было вообще ничего — только пульсирующая боль в голове и солёный привкус крови во рту. Кажется, всё время схватки я неосознанно подпитывался силой камня, и сейчас тот требовал должок назад. Очень вовремя…

Застонав и собрав все силы, я поднялся. Водитель, понявший, что остался без защиты, беспокойно заворочался в телеге, заставляя её скрипеть. Я прищурился и поглядел на тварь сквозь призму Дара.

Поглядел — и аж задохнулся от переполняющей водителя силы. В небо били десятки и сотни зелёных лучей, и многие из них сейчас дрожали. Прислушавшись, я почувствовал зов — и понял, что заканчивать с тварью нужно было прямо сейчас. Потому что именно в этот момент он звал сюда подкрепление. Нет, дружок, об этом мы не договаривались!

Сжав камень, я ударил — прямо по нитями, сминая и обрывая их невидимым кулаком. Ухватился за них, дёрнул — и заорал от боли, упав на колено. Тварь ударила в ответ, и от удара этого у меня потемнело в глазах и зазвенело в ушах. Однако было в этом нечто, что меня воодушевило и раззадорило ещё больше. Я почувствовал страх водителя. Тварь боялась — и совершенно не могла или не хотела это скрывать.

А когда враг боится — это уже половина победы.

Далеко. Не успеют.

Я стиснул камень обеими руками и ударил снова. По тем сотням зелёных жил, что тянулись от водителя к каждому мертвяку в орде. Представил их — тугие, скользкие, светящиеся — и начал рвать. Горстями, пучками, со злостью. Нити лопались с беззвучным щелчком, каждый такой отзывался в моей голове искрой боли, но я продолжал рушить связь водителя с ордой, и с каждой секундой это получалось всё лучше.

Тварь взвыла. Утробно, протяжно, так, что, казалось, сама земля под ногами завибрировала. Водитель ударил в ответ — и чужая воля обрушилась на меня кузнечным молотом. Я отступил на шаг, покачнулся и выругался. Водитель был сильнее меня, и чтобы одолеть его, нужен был фальконет, заряженный картечью. А лучше — два. Или…

Дурак!

Меня осенило, и я сорвал со спины торбу, надетую на манер ранца, молясь только о том, чтобы за время моих гимнастических упражнений с её содержимым ничего не случилось.

Но нет — то ли горшок оказался крепким, то ли падал я так, что его перекашивало на сторону, только он уцелел. От пропитанной смесью тряпки воняло резко и неприятно, и запах этот, как ни странно, помог очистить голову от чужого воздействия. Достав из кармана кремень и огниво, я присел и трясущимися руками высек огонь. Есть!

Тряпка вспыхнула, я подхватил горшок, и, широко размахнувшись, швырнул его вперёд. Не в водителя — в борт телеги. Так, чтобы горшок, моё последнее оружие и надежда, гарантированно разбился о доски.

Послышался треск, вспыхнуло, и горящее пламя расплескалось по телеге, моментально перекинувшись с дерева на плоть водителя. Зашкворчало, потянуло палёным — и тварь взвыла, превращаясь в живой — точнее, неживой — костёр.

Я зарычал — утробно, по-звериному, и вломился в чужую волю всем, что у меня оставалось. Камень на шее полыхнул зелёным, обжигая грудь сквозь рубаху, и я ударил по твари. Удар мой был такой силы, что ноги стали ватными — и водитель, неспособный более к сопротивлению, сделал единственное, что ему ещё оставалось — он принялся сливать свою боль вовне, транслируя её орде по каждой зелёной ниточке, связывавшей его с мёртвым воинством.

Нити лопались. Я стоял, вцепившись в камень, и рвал последние — десятками, сотнями, и каждый обрыв был как щелчок кнута в сознании. Паутина, опутавшая всю округу, расползалась и исчезала.

Разум водителя таял, превращаясь из лесного пожара в тлеющий костёр, и тут мне пришла в голову сумасбродная мысль. Потянувшись к нему невидимой рукой, я сжал его в кулаке и дёрнул, точно как репу, когда приходит пора собирать урожай.

К моему удивлению, задуманное удалось легче, чем я ожидал. Разум водителя забился в моей руке, сопротивляясь, пытаясь выскользнуть, изо всех сил хватаясь за нити, связывающие его с ордой — но те лопались, одна за одной, и вскоре остался только один луч, толстый, зелёный, уходящий далеко-далеко…

Я инстинктивно потянулся к нему, ухватил — и вздрогнул, будто обжёгшись. Выругавшись, я дёрнул, обрывая его, а потом, не раздумывая, одним движением переместил разум водителя в камень. Тот поглотил его, мигнул зелёным — а потом по всему телу пробежала волна силы и свежести. Я вздрогнул и с недоумением помотал головой.

Состояние было такое, будто посреди жаркого дня я с разбегу прыгнул в горную реку. Боль, нечеловеческая усталость, ломота в конечностях — всё куда-то ушло. Я будто заново родился. Качнув головой, я посмотрел на камень, а он довольно подмигнул мне и погас. Будто насытился полученной жертвой — и одарил меня в ответ.

Я снова встряхнул головой, отгоняя наваждение, выдохнул и принялся собирать по поляне разбросанное оружие. Тело водителя, весело потрескивая, доедал огонь, рядом валялись два трупа его стражей, а над головой бесстрастно смотрела на происходящее бледнеющая в предрассветных сумерках луна.

Я поднял штуцер и повесил на плечо. Подобрал Лепаж, механически перезарядил его, принялся искать второй. Я делал всё это машинально, голова моя была занята другим.

Не знаю, что сейчас происходило в деревне, но пока выглядело так, будто нам удалось отбиться. Если, конечно, орда мертвяков в деревне не успела сожрать там всё подчистую. Ночь страха прошла, где-то на востоке поднималось солнце, которое вскоре разгонит мертвяков по укрытиям. А потом предстоит длительная зачистка. Изба за избой, подвал за подвалом… Но беспокоило меня вовсе не это.

Гораздо больше меня волновало то, что я почувствовал, когда ухватился за толстый зелёный луч, лопнувший последним. Этот луч шёл не от водителя. Он шёл к нему. И за миг до того, как оборвать его, я почувствовал чужой разум. Холодный, расчётливый, злобный. Он был где-то там, на другой стороне луча, и управлял водителем так же, как водитель управлял ордой.

Кукловод сам оказался марионеткой — и это мне очень не понравилось.

Но самым плохим было не это. На какой-то короткий момент мою душу затопила чужая злоба, чёрная ненависть, всепоглощающая тьма, от которой хотелось упасть на колени, забиться в нору, свернуться калачиком и больше никогда не вылезать на белый свет.

Не только я почувствовал кукловода — кукловод тоже почувствовал меня.

И это мне категорически не нравилось.