Глава 4

Прошло часа два. Я успел обойти ров, который мужики начали копать перед воротами, поругаться с Ерофеичем из-за того, что колья для дна рва получились слишком короткие, поговорить с Кузьмой, оценить заготовку для вертлюга и даже немного помочь мужикам, строившим вышечку, когда в ворота заколотили наши лесорубы.

Запыхавшиеся, красные, все с выпученными глазами. За главного в этой партии был Митяй — мужик лет тридцати, кудлатый, с бородой до груди. С ним — ещё четверо. Четыре лесоруба и охранение с поджигой, стало быть.

— Барин! — заорал Митяй, ввалившись в ворота. — Барин, там мертвяки! В лесу!

Я отставил кружку с водой — денёк выдался тёплый, и я успел основательно запыхаться, даже сюртук снял. Посмотрев на Митяя, я почувствовал, как сердце медленно уходит в пятки. Не успели. Орда пришла. Теперь-то нас всех и…

— Так. Стой, — то ли Митяю, то ли самому себе, скомандовал я. — Дыши. Сколько их?

— Пятеро, барин, — Митяй согнулся пополам, упираясь руками в колени. — Мы это… как вы учили — увидали, да дёру. Еле ушли!

— Еле ушли? — я, моментально успокоившись, вскинул брови. — От пяти мертвяков? С поджигой и топорами?

— Так точно, барин, — подтвердил Митяй, всё ещё не поняв моего тона. — Как вы и говорили…

— Ну да, ну да… — пробормотал я. — А стрелять хотя бы пробовали?

— Конечно! — воодушевлённо подтвердил мужик. — Стреляли — да не попали. А перезаряжать уж не стали, драпанули, что было ног, — широко улыбнулся невероятно гордый собой лесоруб.

— Поня-я-ятно… — протянул я и оглядел не сулившим ничего хорошего взглядом пятерых здоровых мужиков с топорами и огнестрельным оружием, сбежавших от пяти бродячих мертвяков, которые, судя по всему, даже не были откормленными, — и почувствовал, как в затылке начинает пульсировать раздражение.

— Значит, получается, — стараясь говорить как можно спокойнее, начал я. — Вы, пятеро мужиков при оружии, не смогли сладить с пятью мертвяками. Которые, ходят медленнее, чем пьяный дьячок с обедни. Стрелок, значит, промазал. А остальные что? Топорами помахать забыли? Или побоялись, что топор затупится?

Перед воротами повисло густое молчание. Митяй шмыгнул носом. Кажется, до него стало доходить, что барин не то, чтоб не гордится тем, как выполнили его наказ, а очень даже наоборот.

— Ладно, — вздохнув, сказал я. — Сейчас вы идёте к Ерофеичу. Все пятеро. Скажете ему, что я велел поставить вас на ров. Копать, пока не стемнеет. Завтра — опять копать. Послезавтра — тоже. Пока не научитесь отличать мертвяка от пугала. Ясно? Ну и хорошо. Свободны.

Мужики понуро поплелись искать Ерофеича. Митяй, уходя, оглянулся — видно, хотел что-то сказать, но передумал. И правильно. Иногда лучше молчать, чем говорить. Посмотрев им вслед, я тяжело вздохнул, допил воду, и, подхватив сюртук, двинулся к дому.

* * *

В кабинете я пару минут постоял, глядя в стену и думая о том, что нагрешил я в этой жизни не так уж и много. По крайней мере, расплата за грехи мои, коей, несомненно, стало Малое Днище с его населением, казалась мне несколько несоразмерной.

Пять обычных, дохлых, медленных мертвяков, от которых любой здоровый мужик с топором отобьётся, если не будет стоять столбом от страха, — и мои лесорубы от них сбежали. А ведь таких мужиков у меня двадцать пять. И Григорию их ещё в ополчение превращать… Эх. Удачи охотнику…

Впрочем, злиться на мужиков было бессмысленно. Они не солдаты. Они крестьяне, которые до моего приезда прятались за частоколом и молились, чтобы мертвяки прошли мимо. Их нужно учить. Но учить — это время, а времени у меня не было.

Зато у меня была идея.

Я открыл нижний ящик стола, отпер шкатулку и достал камень. Зелёный, тяжёлый, он лежал на моей ладони. Холодный, гладкий и тихий. Ни вспышек, ни зова, ни зелёного свечения — просто камень. Пока не наденешь.

Что ж, кажется, настало время его испытать.

Я сунул камень в карман, взял штуцер, перевесил саблю поудобнее, и, проверив в жилетном кармане терцероль, вышел из кабинета. Зашёл в кладовку, прихватил там пустой мешок и двинулся на выход.

У ворот, ожидаемо, я столкнулся с Ерофеичем.

— Барин, а вы куда это? — староста с подозрением уставился на мешок.

— В лес, Ерофеич. Ненадолго. У меня там дело есть.

— Один? Да нашто? Мужиков возьмите!

— Нет, Ерофеич. Мужики мне пока только мешать будут.

Ерофеич открыл рот, закрыл, потоптался — и отступил. Спорить с барином, когда у того такое лицо, было бесполезно, и Ерофеич уже успел это выучить. Я дождался, пока за мной закроют ворота, и неспешно двинулся по дороге.

До места, где лесорубы рубили деревья, я добрался за полчаса. Посреди поляны валялись три срубленных бревна, вокруг были следы. То ли мужики натоптали, то ли уже мертвяки — неясно. Да и неважно. Сунув руку в карман, я достал камень, надел на шею и огляделся.

Мертвяков я учуял раньше, чем увидел. Не носом — даром. С камнем на шее мир изменился, и холодные, тусклые огоньки мёртвых разумов проступили в темноте леса, как угольки в остывшей золе. Пять штук, россыпью, шагах в ста от поляны. Бродили меж деревьев, бессмысленно, как скотина в загоне.

Без камня я бы их на таком расстоянии не почувствовал. А с камнем видел — ясно, отчётливо, будто кто-то протёр запотевшее стекло. Каждый огонёк — отдельный, хорошо различимый, со своим размером и яркостью. Четыре совсем тусклых, еле тлеющих. Один — чуть ярче, чуть крупнее. Не откормленный, нет — просто посвежее, поплотнее, не так давно поднявшийся.

Я проверил штуцер, вытащил саблю и пошёл к ним.

Первого нашёл у поваленной берёзы. Обычный деревенский мертвяк — в лаптях, в дырявой рубахе, кожа серая, зубы оскалены. Стоял и покачивался, будто задремал на ходу. Я подошёл сзади и рубанул по шее, вложившись всем телом. Голова отлетела в кусты, тело ещё постояло секунду — и осело, как мешок с отрубями.

Второй и третий обнаружились рядом, шагах в двадцати. Эти меня почуяли, шли навстречу, парой, вяло переставляя ноги и цепляясь за корни. Одного я достал саблей — рубанул дважды, голова повисла на лоскуте кожи, пришлось добивать. Второй развернулся на шум, потянулся ко мне руками — медленно, лениво, как спросонья. Терцероль грохнул, голова мертвяка дёрнулась и лопнула, брызнув бурым по стволу берёзы. В ушах зазвенело.

Четвёртый вылез из-за сосны — видно, шёл на звук. Этот был посвежее: кожа ещё не совсем серая, одежда целая, мундир — то ли солдатский, то ли егерский, не разберёшь. Двигался он бодрее других, хотя следы разложения были явно видны. Я прицелился и всадил ему пулю в лоб с десяти шагов.

Остался пятый.

Я нашёл его шагах в пятидесяти, за оврагом. Крепкий был мужик, и одежда добротная — сапоги, армяк, кушак. Лицо перекошено, но не разложившееся — значит, совсем уж недавний. Зубы целые, руки не скрючены. Шёл ровно, не шатаясь, уверенно нацелившись на меня.

Я остановился, убрал саблю в ножны, и сжал камень через рубаху. И почувствовав ровное и тёплое биение силы, «потянулся» разумом к мертвяку.

Огарочек. «Некроника» была права — именно так это и выглядело. Тусклый, мерцающий огонёк на краю сознания, похожий на свечу, которую задувает сквозняк. Только этот огонёк был не тёплый, а ледяной, и от прикосновения к нему по тем, невидимым пальцам, которыми дотягиваешься до мёртвого разума, будто холод прошёл. Словно руку в январский ручей сунул.

Так, ну поехали.

— Стоять, — сказал я. Вслух, хотя, наверное, не обязательно было — в «Некронике», вроде как, о мысленных приказах говорилось. Но вслух мне было привычнее.

Прошла, наверное, секунда — и мертвяк замер. На полушаге, с поднятой ногой, качнулся — и застыл, как столб. Бельма уставились на меня, и в них мелькнул какой-то отголосок былого разума.

Работает. Работает, дери меня черти!

Я подождал. Мертвяк стоял. Не дёргался, не рвался — просто стоял, замерев посреди леса с поднятой ногой. Со стороны это, наверное, выглядело комично. Ага. Сгореть от смеха, если б кто из церковников увидел…

— Иди, — сказал я и мысленно представил: шаг вперёд, ко мне.

Мертвяк опустил ногу и пошёл. Медленно, неуклюже, но — пошёл. Ко мне. Как телок на верёвочке.

— Стоять.

Встал.

— Сядь.

Ничего. Стоял, покачивался. Я представил ярче — задницей вниз, на землю, сесть. Мертвяк дёрнулся, повёл плечом — и тяжело рухнул на колени, а потом завалился набок.

Ну, почти…

— Встань.

Мертвяк неуклюже поднялся. С трудом, коряво, цепляясь руками за землю, — но встал.

Я гонял его минут десять. Стоять. Идти. Стоять. Повернуться. Идти туда. Стоять. Простые команды — как с собакой, которую учишь впервые. Мертвяк слушался, но туго, с задержкой, будто команда доходила до него через болото — медленно и с потерями.

Когда я просил что-то сложнее «иди» и «стой», начинались проблемы: мертвяк путался, дёргался, застывал, а один раз вместо «повернись направо» развернулся кругом и пошёл обратно в лес, и мне пришлось хватать его заново, сжимая огарочек до ломоты в висках.

Однако он меня слушался.

К этому моменту мы с моим подопечным мертвяком уже успели перебраться через овраг и вернуться на место вырубки. Присев на пень, я попытался отдышаться. Виски ломило, но терпимо — камень брал на себя основную тяжесть. Без камня после десяти минут такой работы у меня бы кровь из носа пошла. С камнем — просто ноющая боль, как от долгого чтения при плохом свете.

Так. Ну, попрактиковался я, хорошо. Как бы теперь пользу из этого извлечь?

И тут я увидел топор.

Он валялся в кустах шагах в пяти от меня. Обычный колун с берёзовым топорищем, ничего особенного. Видимо, мои растяпы обронили, когда от ужасных мертвяков драпали. Вот же балбесы…

Так. А что, если…

— Подойди, — скомандовал я мертвяку. — Подними.

Мертвяк подошёл к кустам, постоял, покачиваясь. Я мысленно сжал огарочек крепче и представил: топор, на земле, взять, поднять. Руки мертвяка дёрнулись, пальцы разжались и сжались — раз, другой, третий, — и, наконец, ухватили топорище. Держал мертвяк топор криво, одной рукой, как палку.

— Обеими руками, — сказал я и показал мысленно: двумя руками, крепко, за рукоять.

Мертвяк перехватил. Коряво, но получилось.

— А теперь, — я встал с пня и подошёл к ближайшему дереву, молодой сосенке в руку толщиной, — руби.

И представил: замах, удар, топор в дерево. Сильно, как рубишь дрова. Как живой мужик рубит дрова.

Мертвяк подошёл к сосне. Замахнулся. Ударил…

Тюк.

Топор вошёл в ствол на полпальца.

Ну, не то чтобы впечатляет. Живой мужик эту сосну с первого удара бы срубил. Мертвяк тюкал, как дятел — мелко, без силы, без замаха. Бил, но не рубил. Бестолковый какой…

Я сосредоточился. Сжал огарочек крепче, до ломоты в висках, и попробовал представить не просто удар, а его ощущение: вес топора, тяжесть замаха, разворот плеч, хруст дерева под лезвием. Вложил в это всё, что мог — не слово, а образ, не приказ, а чувство.

Мертвяк замахнулся шире и ударил.

Тюк — уже громче. На этот раз топор вошёл глубже.

Ещё.

Тюк. Тюк. Тюк…

Сосна затрещала, накренилась — и повалилась.

Мертвяк стоял с топором и смотрел на упавшее дерево бельмами, в которых не было ровным счётом ничего. Ни удивления, ни удовлетворения, ни понимания. Тупая, пустая нежить. Но — нежить, которая только что срубила дерево.

— Угу, — сказал я вслух. — Значит, работает.

Дальше я рискнул. Мысленно ткнул мертвяка в сторону соседнего дерева — руби, мол, следующее — и отпустил огарочек. Не совсем, не до конца, но ослабил хватку. Сам отошёл за куст, присел, спрятался. Скрыл дар, как умел — убрал «руку», свернулся внутри себя, затаился.

Мертвяк постоял, покачался, повернулся к соседнему дереву — медленно, как заржавевший флюгер.

Тюк.

Я выдохнул. Рубит! Без моего прямого контроля — рубит. Приказ остался в нём, как в заведённой пружине, и работал, пока не кончится завод.

Тюк. Тюк. Тюк…

А насколько этого завода хватит?

Сосенка затрещала и повалилась. Мертвяк стоял секунду, другую — потом повернулся, увидел ещё одно дерево — едва успевшую пустить ветки берёзку — подошёл и начал рубить.

Не то.

Я выскочил из-за куста и перехватил огарочек обратно.

— Стоять.

Мертвяк замер.

Проблема была ясна. Приказ «руби дерево» мертвяк понял как «руби любое дерево». После второго он полез к третьему, потом полезет к четвёртому, и так далее, пока не свалит весь лес или пока не сломается топор. А мне нужно, чтобы он рубил конкретные деревья, там, где я укажу, и не трогал остальные. «Приказы надо давать краткие и простые» — писала «Некроника». Но и конкретные, добавлю от себя.

Я подумал, потом достал саблю и обошёл поляну, выбирая деревья. Четыре сосенки, подходящие по размеру для опор вышечки, например. Или для частокола. С каждой я содрал полосу коры, обнажив белую влажную древесину. Отметки бросались в глаза — яркие, заметные, не перепутаешь.

Вернувшись к мертвяку, я снова сжал огарочек и представил: дерево с содранной корой. Белое пятно на стволе. Рубить только такие. Больше никакие. Только с меткой.

Мертвяк постоял, покачался — и двинулся к ближайшей отмеченной осине. Подошёл, поднял топор.

Тюк. Тюк. Тюк.

Работает!

Я был вне себя от радости. Кажется, только что я придумал, как освободить моих мужиков от части работы, перебросив их на другие направления. Непонятно, правда, как потом объяснить людям, откуда в лесу берутся деревья… Но это все мелочи. Потом что-нибудь придумаю. А пока…

Я отпустил хватку и отошёл. Мертвяк продолжал с упоением рубить дерево. Улыбнувшись, я пробежался по полянке и отметил ещё десятка два подходящих. Что ж. Возможно, чего из этой затеи и выгорит…

За спиной тяжело рухнуло дерево. Мой неторопливый лесоруб вразвалку направился к следующему. Я ещё раз усмехнулся. Работает!

Вернувшись к трупам, я достал мешок и расстелил его на земле. На то, чтобы отделить все четыре головы от тел, ушло совсем немного времени. Оставлять мертвяцкие мозги на прокорм своему подручному желания у меня не было. Возможно, он станет быстрее рубить и лучше соображать, откушав их, а возможно превратится в очередную страховидлу и меня же этим топором потом и зарубит. Нет уж, мне это не подходит.

Взяв головы за волосы, я сунул их в мешок, обернул его так, чтобы не перепачкаться, и, насвистывая, двинулся к деревне.

Интересный сегодня день получается.

* * *

В деревню я вернулся к полудню. Штуцер на правом плече, мешок — на левом. Дозорный на козлах, установленных пока что вместо вышечки, уставился на мешок, из которого капало, но ничего не сказал. Мальчишки у бойницы бросили пилу и вытаращились. Мимо прошёл дед Игнат, покосился, крякнул и пошёл дальше — деда Игната мало что могло удивить в этой жизни.

— Ерофеич! — крикнул я. — Собери мне лесорубов. Тех, что утром из леса прибежали. И ещё кого найдёшь — пусть придут послушают.

Ерофеич метнулся исполнять. Через десять минут у крыльца барского дома собралась толпа — человек пятнадцать, считая баб и мальчишек, которые набежали поглазеть. Митяй стоял в первом ряду, хмурый, с лопатой — его уже приставили ко рву. Васька, его напарник, мялся рядом, стараясь не смотреть мне в глаза.

Я опустил мешок на землю.

— Значит, так, — сказал я, оглядев собравшихся. — Утром пятеро моих мужиков прибежали из леса, потому что встретили пятерых мертвяков. Впятером. С топорами. С поджигой. Сбежали, бросили деревья, которые рубили и даже инструмент потеряли. Молодцы, нечего сказать.

Тишина. Мужики переминались с ноги на ногу и боялись смотреть на меня.

— Я понимаю — страшно, — продолжил я. — Мертвяк — штука поганая, спору нет. Но бежать от пяти мертвяков впятером — это не осторожность, мужики. Это позор. Я вам сказал бежать при опасности — это значит, если их тьма несметная, если откормленный прёт, если справиться не можете. А не когда пять дохлых бродяг из канавы на вас шипеть пытаются.

Я развязал мешок и перевернул его. Четыре головы выкатились на не землю и уставились на собравшихся потухшим бельмами. Кто-то из баб взвизгнул, другая звонко шлёпнула по руке мальца, с интересом потянувшегося к мертвячьим бошкам. Кто-то из мальчишек присвистнул, а мужики пристыженно уставились на головы.

— Четыре штуки, — сказал я. — Пятого не нашёл, уж простите. В одиночку, без помощников, без стрелка с поджигой за спиной.

Воцарилось молчание. Митяй смотрел на головы. Васька побледнел.

— Это всё я говорю не к тому, что я герой, — сказал я. — Это к тому, что мертвяк — тварь тупая и медленная. С топором и минимальной храбростью от него отбиться может любой из вас. Но для этого надо не бежать, а стоять и бить. Желательно в голову.

Я помолчал, давая словам улечься в головах.

— Теперь по делу. В то место больше за деревом не ходить. Мертвяки могут вернуться, а мне лишние потери ни к чему, — ложь слетела с языка легко и ловко. Не хватало ещё, чтоб мужики опять туда попёрлись, и, воодушевлённые моей речью, забили моего дохлого дровосека, как мамонта. Он мне ещё пригодится. — Деревья рубите у мельницы — там ближе, и заодно лес вокруг расчистите. Ерофеич, организуй. Всё, расходимся. За работу!

Мужики загомонили, разбредаясь. Митяй задержался, посмотрел на меня, словно хотел что-то сказать, но потом махнул рукой, подобрал свою лопату и молча ушёл ко рву.

Я собрал головы обратно в мешок. Кузьма подскочил откуда-то сбоку.

— Вот ты-то мне и нужен. Головы — сжечь. Вот, держи. Только не завоняй нам всю деревню.

Спорить и уточнять задание Кузьма не стал, просто подхватил мешок и потащил.

Я посмотрел ему вслед, потом повернулся к деревне. Мужики копали ров, Степан стучал топором на вышечке, мальчишки продолжали пилить бойницы.

А где-то за частоколом, в лесу, прилежно рубил деревья одинокий мертвяк.

Надеюсь, ему там не скучно.

Я усмехнулся, поправил штуцер на плече и направился к дому.