Глава 5

Вернувшись с показательного выступления, я заперся в кабинете. Ещё по дороге из лесу мне пришла в голову мысль, которая теперь не давала покоя.

Если орда идёт в нашу сторону — значит, движется она в сторону Порхова. И несмотря на то, что путь её непредсказуем — даст бог, и вовсе стороной обойдёт, хотя я в этом сильно сомневался, но, даже если так — кто знает, куда она сунется дальше? Может, сгинет в болотах, а может выйдет под стены, разорив по дороге пару деревенек и вобрав в себя ещё полтыщи мертвяцких рыл.

И хоть в уезде и крепостица хорошая, и гарнизон расквартирован, а вот только никогда не поймёшь, в какую сторону оно может повернуться… А значит — нужно в Порхов послать весточку. Каким-то образом. Да и соседей предупредить не помешало бы. А то как-то это… Не очень по-соседски получается…

Вот только как это сделать?

Коней на текущий момент в Малом Днище было семь голов. Мой Буян, две местные заморенные лошадки и четыре тягловые, которых привели с собой беженцы. Из них всех на почтового скакуна походил только Буян. И вот как интересно тут получается.

Одно дело — отправить коня с мальчишкой домой, когда до дома рукой подать, вокруг относительно безопасно, а сам не знаешь, вернёшься или нет. И совсем другое — вручить верного боевого товарища не пойми кому, чтобы скакать за бог знает сколько вёрст с докладом. И даже если не сгинет всадник вместе с конём по дороге, гарантий, что мужика или того же мальчишку послушают в уезде, нет. Хорошо, если ещё не вздёрнут как конокрада.

Ехать же самому, когда вокруг такое… Сегодняшний день очень наглядно показал, что оставить деревню на Ерофеича — не самая лучшая идея. Вообще, я смотрел и дивился. Вроде мужики все взрослые — а как дети малые. Как они вообще без меня тут выживали?

Впрочем, ехать всё равно придётся. Разве что выжду пару дней, дабы убедиться, что работа налажена. Потому как за непредупреждение о смертельной опасности могут и к ответу призвать. С людьми, что пришли с Петри, опять же, что-то решить надо.

И, положа руку на сердце, неплохо бы заглянуть к кому-нибудь из уездного начальства и напомнить, что в Малом Днище живут люди, а не призраки, — потому что за десять лет, пока деревня стояла без хозяина, о ней, кажется, благополучно забыли. Глядишь, и выделит уездный предводитель отряд каких-нибудь конников при фузеях на защиту самого своего крайнего форпоста на пути орды мертвячьей… Потому как, если правильно я всё прикидывал, между ордой и Порховом только Малое Днище и осталось.

Я сидел в кресле, прикидывая так и эдак, когда по лестнице простучали шаги, и кто-то заскрёбся в дверь.

— Кто там?

— Солдаты, барин! Солдаты приехали!

Солдаты? Какие ещё солдаты?

В первый момент мне почему-то представился отряд церковников, сопровождаемый конниками, и прибывший, конечно же, по мою душу. Сердце ушло куда-то в пятки, но я тут же отогнал глупые мысли и, схватив саблю, выскочил из кабинета. Солдаты — это из Порхова. Больше им здесь взяться неоткуда. Неужели прислали гарнизон к приходу орды?

Однако на казённых солдат прибывшие не походили. Когда я самолично поднялся на козлы у ворот, то увидел пару телег обоза и два десятка конных, сопровождаемых целой сворой собак. И одеты эти конные были… скажем так, не по-казённому. Кто в армяках, кто в мундирных куртках, кто в шляпах охотничьих, кто простоволосый… Но все — при оружии. Сабли, у некоторых короткие пики к седлу приторочены, и у всех по штуцеру или фузее в седельном чехле.

Однозначно сказать, кто это такие, было сложно, но видно было одно: люди бывалые и пороху нюхавшие. Понять бы теперь, чего им у нас тут потребовалось…

Я пригляделся и улыбнулся. Ага. Всё оказалось гораздо прозаичнее, чем мне предполагалось.

Впереди на крупном вороном жеребце ехал здоровяк с пшеничными усищами, в распахнутой шинели поверх мундирной куртки, с саблей на боку и уже знакомой мне лёгкой усмешкой.

К нам пожаловал Сабуров Дмитрий Александрович со своей ватагой. Собственной, так сказать, персоной.

— Ну, здравствуй, Александр Алексеич! — гаркнул Сабуров, ещё не доехав до ворот. Голос у него был как у полкового командира на плацу — густой, рокочущий, слышный, наверное, до самой мельницы. — Живой ещё, гляжу? А то я думал — может, уже и заезжать незачем!

— Живой, — сказал я, спускаясь с козлов. — Заезжай, Дмитрий Александрович. Чем обязан? Эй, открыть ворота! Впустите людей!

Двое караульных тут же бросились открывать тяжёлые створки.

Сабуров спешился — тяжело, с хрустом в коленях, — бросил поводья ближайшему из своих молодцов и подошёл, протягивая руку. Ладонь у него была как лопата, а рукопожатие — как тиски.

— Да мимо ехал, с оказией — сказал он, оглядывая деревню. — Решил заглянуть, предупредить кой о чём… Хотя, кажется, ты и без меня в курсе, — он кивнул в сторону уже наметившегося рва. — Рвы роешь. Толково.

— Рою, — кивнул я. — Ну, давай, заходи, чего в воротах толковать? Ерофеич! Прими гостей, размести. Коней напои, накорми… Сена у нас хватит?

Ерофеич, уже семенивший навстречу, забормотал что-то, явно недовольный предстоящим расходом, но быстро исправился:

— Дык хватит, барин, хватит! Как не хватить! — и метнулся к обозу, на ходу распоряжаясь. Прозвучало это настолько фальшивенько, что я невольно порадовался рачительности моего старосты.

Двадцать сабуровских молодцов ввалились в деревню, как полурота на постой. Кони, сёдла, оружие, собачий лай, ругань, хохот. Мужики побросали лопаты и с явной завистью вытаращились на бравую ватагу. Откуда-то высыпали бабы и тоже уставились на гостей — но по другой причине. Двадцать вооружённых мужиков, многие — молодые, загорелые, весёлые. Ну-ну…

— Пойдём, покажешь своё хозяйство, — Сабуров хлопнул меня по плечу так, что я покачнулся. — Давно не видел таких… Как бы помягче выразиться… самобытных поместий.

Мы прошлись по деревне. Сабуров шагал широко, по-хозяйски, оглядывая всё с профессиональным интересом — и не просто оглядывая, а оценивая. Бывший офицер, воевавший с турками, французами и на Кавказе, повидавший крепости и редуты покрепче моего частокола, — он смотрел и прикидывал, как военный.

— Бойницы — это правильно, — кивнул он, остановившись у частокола. Заглянул в одну, примерился. — Низковато. Кто тебе их пилил, пацаныва, что ли? Мужику даже среднего росту нагибаться придётся. Пусть пацаны твои хоть скамью какую подставляют, когда пилят…

— Учту, — сказал я. Дельное замечание, чёрт побери. Сам не додумался до такой мелочи — а оно вон как выйти могло бы…

— Ров неплох, — Сабуров подошёл к краю, глянул вниз. — Но стенки отвесные делай, не покатые. На покатую мертвяк, может, и вскарабкается. На отвесную — хрен. Да и углубить бы ещё немного…

— Мужики и так с ног валятся, — мрачно ответил я.

— А мертвяки не валятся, — резонно заметил Сабуров. — Засеку делаешь? Тоже правильно. А это у тебя что? — он ткнул пальцем в сторону козел, на которых лежала пушечка, пока ещё без станка и вертлюга. — Никак фальконетик?

— Фальконет. Вот, вышку доделаем, вертлюг сладим, поставим…

— Хорош! — Сабуров подошёл, похлопал по стволу, заглянул в дуло. — Ну ты даёшь, Дубравин! Это ж бронза, старое литьё. Знатная штука. Картечью зарядить — и в упор по толпе… — Сабуров аж зажмурился и едва не облизнулся, предвкушая эффект. — Это, брат, серьёзно. Одним залпом десяток положить можно, а то и больше… Если повезёт, конечно…

— И если порох будет, — отчего-то настроение моё делалось с каждой минутой всё мрачнее.

— Да, — Сабуров помрачнел. — Порох — это вечная песня. У меня тоже негусто. Ладно, пошли, покажешь дом.

Мы дошли до барского дома, поднялись на крыльцо. Сабуров шагнул в сени — и остановился.

По коридору первого этажа носились двое мальчишек. У стены сидела баба с грудным ребёнком на руках. Из гостевой тянуло кашей и звучал приглушённый женский разговор. Из кухни выглянула Марфа, увидела незнакомого громилу в шинели с саблей — и скрылась обратно.

— Это что у тебя тут? — Сабуров огляделся, задержав взгляд на бабе с грудным ребёнком. — Лазарет? Богадельня?

— Беженцы. Бабы и дети, как видишь. Больше негде было разместить — пустил на первый этаж.

Сабуров посмотрел на меня — внимательно, без обычной своей ухмылки, потом перевёл взгляд на мальчишек, которые, завидев громилу в шинели, притихли и прижались к стене.

— Ну-ну, — проговорил он. Больше не сказал ничего, но по тону было ясно, что молодой Дубравин в его глазах только что поднялся на ступеньку. Может, на две. Даже удивительно. Интересно, что такой, по сути, неплохой мужик делает в компании Козодоева?

Мы поднялись на второй этаж, в кабинет. Сабуров огляделся, глянул на камин, на стол и шкаф с книгами, и удовлетворённо кивнул.

— А ничего так. Уютненько, — он подошёл к стене, на которой висела моя схема фортификации, и заложил руки за спину, разглядывая. — Ров, вал, засека… Бойницы, вышечки… Толково, толково. Это ты рисовал? Кто тебя учил фортификации, Дубравин?

Сабуровская фамильярность звучала весело и необидно. В какой-то мере даже развлекала. Действительно, прямой мужик. Как штык. Что на уме — то и на языке. Наверное.

— Второй кадетский корпус, — ответил я, усмехнувшись.

— Ну, для кадетского корпуса — вполне. Для действующей армии — маловато, но ты, слава богу, не против армии обороняешься. Против мертвяков — сойдёт. Хотя… Для грамотного инженерного обеспечения обороны обособленного объекта, коим твоё, с позволения сказать, поместье, и является, недостаёт нескольких важных моментов. Может, ты, конечно, их и предусмотрел, но на схеме я их не вижу. И первое — это дозоры. Если мужики твои зевнут — сожрут вас всех, ни за понюшку табаку сгинете. Нужно за частокол выставить дозорных, по одному на каждое вероятное направление подхода, — в Сабурове явно проснулся военный, и он заговорил тем характерным полуказенным языком, который я, покинув свой второй кадетский, уже и слышать отвык. — В полуверсте, а то и в версте. И, желательно, конных.

— Далее — продолжал он, — надобно организовать систему боевого управления. Чтоб все твои мужики, которых ты расставишь, когда зоны огневого поражения определишь, знали, по какой команде стрелять, по какой портки сушить, а по какой — драпать. Заряжающего к каждому приставь, смену назначь… Определи тех, кто будет боеприпасы подносить, кто — воду, если понадобится… Помощь, опять же, медицинскую нужно предусмотреть. У нас-то тут не турки, если мертвяк кого кусил — тот труп уже, почитай, но ведь кто-то себе в ногу стрельнёт, кто-то на собственный штык наткнётся… Помощь оказать нужно, хоть и лопухи. Ну и куда баб с детями и стариками убрать, тоже подумай. Чтоб, если вдруг мертвяки прорвались… Ну, ты понимаешь сам, — Сабуров подкрутил усы и глянул на меня.

Я стоял, смотрел на Сабурова, и на лицо моё наползала идиотская ухмылка.

— Не пойму, я смешное говорю что ли? — почти обиделся Сабуров.

— Ни в коем случае, — я покачал головой, шагнул к шкафу и достал из него бутылку крымского. — Всё ты верно говоришь, Дмитрий Александрович, — открыв бутылку, я взял два фужера, плеснул и протянул один Сабурову. — Сразу видно, что офицер ты дельный. Вот только забыл ты вещь одну. Ну, или вовсе не подумал, — я сел в кресло, знаком пригласив присаживаться и Сабурова. Тот уселся, кресло жалобно скрипнуло под его весом.

— Ну какие дозоры? Какие смены, какие заряжающие? У меня мужиков двадцать пять душ, и те с пришлыми. Тут бы на бойницы хватило… А ты — дозоры, посыльные… — тяжело вздохнув, я качнул бокалом в сторону Сабурова. Тот, слегка стушевавшись, потянулся навстречу, чокнулся, выпил одним глотком. Крякнул.

— Хорошее вино. Козодоевское?

— Козодоевское.

— Узнаю. У Михал Васильича вкус отменный, чего уж. — Сабуров откинулся на спинку и ещё раз посмотрел на схему моей «фортификации».

— Н-да. Прав ты, Александр Алексеевич. Что-то зарапортовался я. Двадцать пять мужиков, говоришь? — он покачал головой и цокнул языком. — Уходили бы вы отсюда. Не удержите. Как говаривал наш полковник в таких ситуациях — «Сынки! Я вас не пугаю, но вам всем…» — Сабуров многозначительно замолчал, не договорив фразу.

— Некуда нам идти, — отрезал я. — Я людей своих на прокорм мертвякам не оставлю, а с ними… — я развёл руками и покачал головой.

— И то правда. Ладно, Бог не выдаст — мертвяк не съест, — Сабуров протянул мне опустевший фужер. — Наливай. Про орду откуда знаешь?

— Беженцы ко мне пришли, — ответил я, разлив ещё по порции. — Из Валуек. Егерь бывший барина тамошнего, вывел кого смог. Остальных пожрали. Думал вот как раз, как в Порхов весточку подать, да, гляжу, знают там уже…

— Знают, — кивнул Дубравин. — Я, собственно, потому здесь и оказался. В Порхов добрались несколько человек из Валуек, сбежать от орды умудрились на лодке по реке. Рассказали… Вот меня и отправили — объехать уезд, предупредить, кто жив, да поглядеть, что к чему. Я уж всех объехал, один ты остался. Вот от тебя поедем орду разведывать, смотреть, далеко ли, да какой дорогой движется. Потом обратно, в Порхов. Отчитываться.

— Далеко-то полезешь? — спросил я, отхлебнув вина.

— А как получится. Если нарвусь, разверну оглобли. Я нынче человек не казённый, мне лишних потерь тоже не надо. У меня двадцать штыков всего, и каждый на счету. — Сабуров отхлебнул вина и покрутил бокал в пальцах. — Слушай, Александр Алексеич, а я ведь гляжу — людишек-то у тебя вроде прибавилось, а? Это беженцы те самые, что ли?

— Те самые, — кивнул я. — Кого егерь вывести смог.

— Ага, — Сабуров прищурился. — И чего с ними делать думаешь?

— Просятся остаться, — сказал я. — Говорят, лучше у меня, мол, чем неизвестно у кого. Барин их погиб, имение казне отойдёт, крестьян определят бог знает куда…

Сабуров покачал головой.

— Ну, если просятся — дело хозяйское. Только ты их оформи по закону, Дубравин. А то как наедет кто из канцелярии — в беглые их запишут, а про тебя скажут, что их укрываешь или вовсе угнал. Проблем не оберёшься. Оно тебе надо?

— Ясное дело, что оформить надо. Да только как сейчас в Порхов ехать? Дороги сам знаешь, какие. Да и деревню бросать…

— Знаю, — кивнул Сабуров. — Потому и еду с ватагой. Слушай, а давай так: я сейчас дальше двину, а на обратном пути заеду к тебе. И со мной поедешь в Порхов. Мне всё одно отчёт держать, а тебе — бумаги подавать. Вместе и безопаснее, и быстрее. Дня через два, думаю, обернусь. Ты за это время работы наладишь. А в Порхове я, глядишь, и пособлю чем, чтоб не застрял ты там надолго.

Такого предложения я даже не ожидал. И чем больше думал о нём — тем больше оно мне нравилось. В Порхов всё равно ехать, одному не хотелось бы, а с бравой ватагой — почему нет? И надолго деревню бросать не придётся, если Сабуров подсобит… Нет, решено, надо соглашаться!

— Идёт, — сказал я. — Договорились.

— Ну вот и ладно, — Сабуров допил вино и поставил бокал. — А теперь позови мне того егеря, что людей вывел. Хочу сам послушать, как там было. Из первых рук, так сказать.

Я высунулся в коридор, окликнул Ерофеича — тот, разумеется, торчал у лестницы, навострив уши, — и велел привести Петри.

Тот появился минут через пять, снял шляпу, поклонился Сабурову, сел на краешек стула. Сабуров оглядел его — быстро, цепко, как оглядывают новобранца на смотру, и кивнул каким-то своим мыслям.

— Егерь, значит?

— Так точно, ваше благородие.

— Ну, рассказывай. С самого начала, не торопись.

Сабуров расспрашивал его минут двадцать — деловито, по-военному. Сколько мертвяков, откуда пришли, как быстро двигались. Были ли откормленные — какого размера, как выглядели. Были ли быстрые — на четвереньках, прыгали или ползли. Как себя вели — тупо лезли или обходили. Откуда ударили — с какой стороны, в какое время. Кто командовал обороной и что из этого вышло. Петри отвечал ровно, спокойно, обстоятельно. Сабуров слушал, задавал уточняющие вопросы, и с каждым ответом лицо у него делалось мрачнее.

Когда Петри закончил, Сабуров покрутил ус, помолчал. Потом посмотрел на меня.

— Скверно, Дубравин, — сказал он негромко. — Шестьсот голов с откормленными — это не ватагой вычищать. Тут полк нужен. А полка у нас, вестимо, нет.

— У нас много чего нет, — сказал я. — Но деваться некуда.

— Это точно. — Сабуров помолчал. — Ладно. Я Петри твоего услышал. Это мне пригодится для отчёта. Ну а теперь, твоё благородие, ехать мне пора — служба ждёт, а вот мертвяки ждать не будут. Кстати! — он хлопнул себя по лбу. — Чуть не забыл! У меня ж для тебя гостинчик, от его благородия Козодоева. Пойдём, передам.

Пройдя через деревню, мы подошли к обозу. Сабуров подвёл меня к задней телеге, откинул рогожу — и я невольно хмыкнул.

Под рогожей лежала кабанья голова, выделанная и укреплённая на дубовой доске. Тот самый секач, которого я уложил одним выстрелом на козодоевской охоте, — восемь пудов при жизни, а сейчас — клыки, щетина, стеклянные глаза и оскал, от которого Ерофеич, заглянувший было мне через плечо, ойкнул и отскочил в сторону.

Работа была не идеальная — торопились, судя по всему, кое-где щетина топорщилась криво, а левый глаз косил, — но в целом узнаваемо. Быстро управились. То ли мастера у Козодоева не хуже столичных, то ли сделали на скорую руку, чтобы не тянуть.

— И вот это тоже твоё, — указал Сабуров на пудовый бочонок с клеймом на боку. — И записку велели передать. Вот, держи.

Записка была сложена вчетверо и запечатана козодоевской печатью — в сургуче весьма натуралистично был выдавлен медведь с дубиной. Я сломал печать, развернул и принялся читать.

'Александр Алексеевич, нижайше кланяюсь.

Дошли до меня сведения, что между вами и ордой, что с северо-востока прёт, теперь никого и нет, окромя пустого поля. Стало быть, вы у нас теперь щит и заслон, хотите вы того или нет. А щиту потребен порох, а без серы пороху не бывает. Посему — будь по-вашему. Две цены, в счёт первой партии пороха. Жду с нетерпением.

Ваш покорный слуга, Козодоев М. В.'

Я дважды перечитал, убрал записку в карман и невесело ухмыльнулся. Вот ведь жук! Вроде как не просто на мои условия согласился, но снизошёл в силу непреодолимых, так сказать, обстоятельств. Решил с партнёра, который грудью его от мертвяков загородит, не три шкуры содрать, а две.

Впрочем, жаловаться всё равно грех: меня тоже за язык никто не тянул. Сам такую цену предложил и с первой партии вернуть обещал. А обещания… Насчёт обещаний Козодоев мне тоже намекнул, прислав кабанью голову. Дескать, вот, я свои выполняю, и ты, Александр Алексеич, тоже будь добр. М-да. Даже удивительно, как это Михал Васильич в захудалом уезде сидит, а не в столице паутину свою плетёт.

— Передай Михал Васильичу мою благодарность, — сказал я Сабурову. — Если увидишь его раньше меня.

— Передам, — Сабуров усмехнулся. — Ладно. Давай, разгружай, да мы дальше поедем. А о дозорах подумай. Мои ребята тут совсем под боком у тебя мертвяка упокоили. В двух шагах от дороги. Собаки почуяли, в лес сунулись, а он там. И, представляешь? — Сабуров широко усмехнулся, будто анекдот рассказывал. — Заскочили в чащу, а он там — с топором. Сперва думали, человек, набрехали собаки. А присмотрелись — натурально мертвяк. Стоит и сосну рубит. Тюк, тюк… — Сабуров оглушительно расхохотался. — Чудны дела твои, господи… В общим, мои парни лесоруба того и положили, а ты по сторонам-то посматривай. Негоже совсем рядом с деревней мертвяков разводить.

С этими словами он взлетел в седло и направился к воротам. Ватага потянулась за ним. А я стоял, смотрел ему вслед и думал, что в следующий раз нужно найти более глухое место для своих экспериментов.

— Через два дня заеду! — крикнул Сабуров уже из-за ворот. — Жди, Дубравин! И ров углуби, ей-богу!

Колонна скрылась за лесом, пыль осела, и в деревне снова стала тихо — если не считать стука топоров и мата деда Игната, доносившегося от частокола.