Глава 11

Бобровую плотину разбирали два дня.

Несмотря на усиленные меры предосторожности, больше из озерца никто не выпрыгнул. Ни в первый день, когда мужики разбирали верхний ярус и растаскивали брёвна, ни во второй, когда вода хлынула в русло и обнажила на дне бобровую хатку — пустую, если не считать костей и пары дохлых лягушек.

Видимо, мы с козой и впрямь уничтожили всю семейку.

В трупе, венчавшем плотину, опознали Ваську — деревенского дурачка, пропавшего незадолго до моего приезда. Ерофеич, стянув шапку и поскребя затылок, поведал историю, которая даже по местным меркам звучала дико.

Той весной разыгралась первая гроза — страшенная, с раскатами на полнеба, — и Васька, которому кто-то из мужиков на свою голову рассказал, что молнию можно поймать в мешок, схватил дерюжную суму и убежал в лес. Больше его не видели.

— Мы-то думали, мертвяки его утащили, — Ерофеич развёл руками. — А оно вон чего…

— Вот и поймал, — пробормотал я, глядя на то, что осталось от бедолаги. Одному богу известно, как он сюда забрался и каким образом угодил к бобрам.

Оставалось только подивиться, насколько Малое Днище богато на дурачков. Впрочем, учитывая, как ещё недавно выглядело местное бытие, — пожалуй, ничего удивительного. Здесь и поразумнее люди свихнуться могли.

Мельничный ручей вернулся в своё русло за сутки. Кузьма, сходивший к мельнице с каким-то хитрым отвесом, заявил, что напора вполне хватит для жерновов. Ерофеич, в свою очередь, откуда-то выкопал Митрича — седого мужичка из валуйковских, который при старом хозяине мельничничал и, со слов Ерофеича, «дело знал, как баба собственную кухню».

Митрич оглядел механизм, поцокал языком, постучал по чему-то деревянной колотушкой, покрутил что-то, помял бороду — и постановил: работать будет, только желоб подлатать.

Восстановлению мельницы обрадовались все — от мала до велика. Что ни говори, а приятно было видеть, как деревня оживает. Когда я сюда приехал, мельница стояла мёртвая, заводик кишел нежитью, а в частоколе дыр было больше, чем досок. А теперь — жернова крутятся, забор подлатан, ставятся новые избы, дозорные стоят на вышечках, и не вилами, а с поджигами и фузеями…

Не Петербург, конечно. Но, чёрт возьми, — моё. И я сделаю всё, чтобы деревня стала ещё лучше.

* * *

Убедившись, что работа кипит и без моего непосредственного участия — а точнее, что без моего участия она кипит даже бойчее, потому что мужики перестают нервно оглядываться на барина и начинают, наконец, работать по-человечески, — я засобирался в Порхов.

Сабуров был прав: не нужно заставлять деньги ждать. Могут и не дождаться.

С собой я решил взять Петри. Бывший старший егерь был достаточно образован, умён и сообразителен, чтобы выводить его в общество, не опасаясь конфузов — он, по крайней мере, не станет нюхать бокал, как Ерофеич, и не подерётся с городскими.

А ещё Петри был прекрасным охотником и умел ездить верхом. Последнее, собственно, и склонило чашу в его сторону: Григорий с Егором тут разберутся, а мне ездить одному не хотелось. Дар — даром, но попадёшь на стаю голодных волков — и привет. Да и в дороге веселее.

Лошадь ему подобрали из того скудного выбора, что имелся, — смирную гнедую кобылку, которая, кажется, была старше деда Игната и двигалась соответственно, но всё лучше, чем пешком.

Я собрал в перемётные сумы заказ для Якова, который, каким-то чудом успел выполнить скорняк и который должен был принести мне девяносто полновесных рублей серебром, собрал свой арсенал, и на рассвете мы выехали в Порхов. А к полудню впереди показались крепостные стены.

— А, барин из Днища! — стражник на воротах, усатый унтер, окинул взглядом Петри, которому я умудрился-таки вручить фузею вместо его привычного лука, не увидел ничего подозрительного и кивнул. — Порядки вы помните. С оружием ходить можно, но использовать лучше не надо. Ежели случится оказия — зовите стражу. Дешевле выйдет, чем штрафы потом платить.

— Проблем не будет, мы смирные, — пообещал я.

— Все так говорят, — проворчал унтер, но махнул рукой. — Проезжайте.

Мы и проехали.

Можно было снять комнаты в самом городе, но я снова направился к «Шелони». Постоялый двор мне понравился, тамошнее пиво было нахвалено Сабуровым настолько, что не попробовать его хотя бы на этот раз, было бы попросту невежливо, а цены — ниже городских. А учитывая, что впереди меня ждали расходы, которых я пока даже не представлял, экономить следовало на всём, на чём можно.

Как показали дальнейшие события, это оказалось очень верной стратегией.

Покончив с заселением и оставив Петри обихаживать коней, я направился к исправнику.

Щукин оказался у себя и принять меня согласился едва ли не с радостью — что само по себе было подозрительно, потому что в прошлую нашу встречу радости он не источал ни на грош.

— О, Александр Алексеевич, легки на помине! — он даже привстал из-за стола, что для чиновника его масштаба было жестом почти экстравагантным. — А я тут как раз о вас и думал.

— Надеюсь, не худое? — я с подозрением посмотрел на него.

— Да что вы, как можно! Исключительно хорошее. Сижу, думаю — вот приедет хороший человек и заберёт у меня дармоедов. Вы как, готовы?

Дармоедами, надо полагать, именовались те самые беженцы, которых Щукин при прошлой встрече описывал как «обузу для казны и гарнизона». Кормить их из городских запасов ему не хотелось, размещать было негде, а девать некуда — поэтому мой интерес к этим людям был для исправника подарком небесным. Что, разумеется, не мешало ему постараться содрать с меня за этот подарок втридорога.

— Я-то всегда готов, — сказал я, усаживаясь в предложенное кресло. — Но давайте обсудим всё обстоятельно. А то в прошлый раз мы к общему-то пришли, но деталей не уточняли.

— Обсудим, конечно, как не обсудить! — Щукин откинулся в кресле и сцепил руки на животе. — Итак, вам полагается семьсот пятьдесят рублей серебром. Кстати, свою часть Дмитрий Александрович уже забрал, с утра буквально. Так вот, на эти деньги мы можем вам выделить…

Он так подчеркнул слово «выделить», будто это не я прибыл избавлять его от лишних ртов, которые, по его же словам, скоро сожрут весь Порхов, а я нижайше испрашивал милости. Чиновник — он и есть чиновник.

— … при рыночной стоимости мужика в пятьдесят рублей… — начал Щукин, но я его тут же остановил.

— Стой-стой-стой, Антон Владимирович. Это где же ты такую рыночную стоимость нашёл?

— Как где? Известно где. В официальных бумагах, — он поправил пенсне, которое ему чудовищно не шло, и придало бы комичного вида, если бы не цепкие водянистые глаза за стёклышками. — Я и у Сергея Авдотьевича уточнил, всё по правилам. Мужик без навыков — двадцать пять рублей. Мужик с навыком — семьдесят пять. Девки сенные — пятьдесят…

— Остановись, Антон Владимирович, — я поднял руку. — Ты мне что же, штучно крестьян продавать собираешься?

— Ну а как ещё? — Щукин посмотрел на меня поверх пенсне. — Такова процедура.

— Нет, так дело не пойдёт, — я откинулся в кресле, копируя его собственную позу. — Я-то ехал избавить приятеля от неприятностей, а тут вдруг выяснилось, что на торги попал. Ну, если так — ладно. Будем штучно. На семьсот пятьдесят полагающихся мне рублей я возьму тридцать мужиков без навыка. Подготовите к завтрашнему утру, Антон Владимирович?

Я произнёс это не моргнув глазом, и с удовольствием наблюдал, как с лица исправника сползла благодушная мина.

— Э-э-э, Александр Алексеевич! Это где же видано, чтоб мужиков без семей покупали? Семьи разлучать нельзя, сам понимаешь!

— А где видано, чтоб товарища обирать, да ещё и за казённый счёт? — воззрился я на него. — Ты же сам жаловался, что кормить их не на что. Вот я и приехал забирать. А ты мне расценки зачитываешь, будто на ярмарке.

Дальше был долгий, яростный и чрезвычайно утомительный торг, достойный лучших купеческих домов Порхова.

Щукин давил на процедуру, на бумаги, на то, что «Сергей Авдотьевич не одобрит». Я отвечал тем, что крестьяне эти ему самому поперёк горла стоят, что гарнизонный паёк не резиновый, а девать людей некуда.

Щукин цеплялся за каждый рубль, как утопающий за соломинку. Я отвечал, что если рыночные расценки его так устраивают, то пусть ищет другого покупателя — с удовольствием подожду и посмотрю, как у него это выйдет. Потому что желающих скупать крестьян вокруг что-то не наблюдается, а те, что наблюдаются, берут только работных мужиков и ни копейки за стариков с детьми не дадут.

На исходе второго часа, когда мы оба вспотели и охрипли, дело, наконец, сдвинулось к нужному мне исходу.

Мы договорились, что я заберу двадцать семей. Без разбора — с мужиками, бабами, стариками и детьми. Полным скопом, как есть. По деньгам это было сильно ниже того, что Щукин изначально рассчитывал получить, но ситуация работала на меня: по рыночным расценкам я согласен был брать только мужиков, а сбыть оставшихся — баб без кормильцев, стариков, детей — у исправника не было ни единого шанса.

Закончив, мы оба достали платки и промокнули испарину. Щукин выдохнул, расправил плечи и посмотрел на меня с выражением человека, которого только что ограбили.

— М-да, — сказал он. — Видна сабуровская школа…

Я мог бы сказать, что Сабуров тут был решительно ни при чём, а торговаться меня научили карточные столы Петербурга, где ставки бывали и покрупнее, но зачем лишний раз расстраивать человека?

Исправник немного успокоился и предложил:

— Коньячку, Александр Алексеевич?

— Почему бы и нет? — дело шло к закату, в городе сегодня делать мне было уже нечего, так почему бы и не обмыть сделку? Особенно после дороги-то?

Щукин полез в ящик стола, достал бутылку и два пузатых стакана, разлил золотистую жидкость на два пальца и пододвинул мне.

Коньяк, к слову, оказался весьма приличным — пожалуй, даже получше, чем у Козодоева. Что, впрочем, логично. Уездный исправник — человек, может быть — исключительно «может быть», — и небогатый, но угодить ему норовит всякий. И совсем неудивительно, что в закромах его нашёлся коньяк, достойный лучших петербургских гостиных. Во всяком случае, я этому совсем не удивился.

Когда Щукин обновил содержимое стаканов, я перешёл ко второму интересующему меня вопросу.

— Есть у меня ещё одно дело к тебе, Антон Владимирович.

Тот отхлебнул коньяку и посмотрел на меня поверх пенсне.

— Я весь внимание.

— Я тут селитряный заводик восстанавливаю понемногу. Планирую порох варить. Уголь да селитру добыть не проблема, а вот с серой у меня затык. Нашёл, так сказать, одного поставщика, но работать с ним в будущем мне, боюсь, будет невыгодно. Нет ли у тебя купцов знакомых, или, может, серу у уезда можно купить?

Щукин медленно поставил стакан на стол, протёр пенсне его полой сюртука, надел обратно и посмотрел на меня, как на идиота.

— Александр Алексеевич, — вкрадчиво начал он, и в голосе его зазвучали те самые не понравившиеся при первом знакомстве нотки. — Ты это серьёзно?

— А что такого? — я с недоумением посмотрел на него.

— А то, что производство и продажа пороха с самого начала мертвяцкого мора — исключительно государственная прерогатива. В исключительных — подчёркиваю, исключительных случаях для производства пороха требуется покупать лицензию. И стоить она будет столько, что с десяток твоих Днищ купить можно. А то и два десятка.

Я удивлённо посмотрел на него.

— А за производство и торговлю без лицензии, — продолжал Щукин, — десять лет каторги. Это закон, Дубравин, жёсткий, и никаких исключений не предполагающий.

Я замер. Как интересно… Что ж, это многое объясняло. И взлетевшие цены, и табличку в лавке оружейника, на которой значилось, что «пороха нет»…

Если вдуматься, я и сам мог бы догадаться. Селитряный заводик — дело нехитрое, однако, несмотря на то, что каждый помещик спит и видит, как бы вооружить своих мужиков, порох никто не варит. Государственная монополия, стало быть, о как. И десять лет каторги…

Настроение моё сильно испортилось.

— В общем, так, Дубравин, — Щукин допил коньяк и поставил стакан на стол. — Если ты там у себя для собственных нужд что-то организовать собираешься — я ничего не слышал и ничего не знаю. Хотя я настоятельно не рекомендую. Понял?

— Понял, — угрюмо кивнул я.

— Но! Если собираешься что-то серьёзное на продажу затевать — лучше сразу забудь. Потому как тогда мне придётся к тебе приехать, арестовать, в кандалы заковать и на суд отправить. И тут уж извини, приятели — не приятели, знакомцы — не знакомцы… Никакого значения иметь не будет.

Он говорил это спокойно, без нажима, просто констатируя факт. И именно от этого спокойствия по спине пробежал холодок. В том, что исправник поступит именно так, я даже не сомневался.

— А вот селитру, — Щукин чуть смягчился, — у тебя я бы приобретал. С удовольствием. Этого добра нам не хватает, мало кто за вонючее дело берётся. Как будет — привози. Куплю или на порох выменяю, мне без разницы. Всё по закону, чин чинарём. Лады?

— Лады, — сказал я.

Мы пожали руки. Я вышел из кабинета, спустился по лестнице и остановился на крыльце, глядя на народ, спешащий разойтись по домам до захода солнца.

Десять лет каторги за торговлю порохом, значит. И готов биться об заклад, Козодоев это знал. Не мог не знать. Крупный помещик, три сотни душ, связи с уездным предводителем дворянства, долговая тетрадь в кабинете с полусотней фамилий — и он не знал, что на порох нужна государственная лицензия? Он, которому в уезде каждая собака денег должна, — и не знал?

Знал. Разумеется, знал.

И когда наивный ссыльный дворянчик приехал к нему за серой, Козодоев уже всё просчитал. И что денег у меня нет, и что просить серу я буду в долг, и что взамен предложу долю от продажи пороха…

И что, когда заводик заработает и порох пойдёт, наивный ссыльный дворянчик уедет на каторгу. А он… Хм. Не знаю. Купит Днище по дешёвке, вместе с заводиком. Или вообще оформит на себя через Калинина, как я оформил выморочных крестьян.

Вот же гнида!

Вот теперь слова всех, кто говорил мне, что с Козодоевым нельзя вести дел, зазвучали совсем иначе. Я бы не удивился даже если б узнал, что Козодоев сам намеревался меня сдать властям. Видать, помещику очень нужен мой заводик. Но зачем?

Я стоял на крыльце, мысленно проматывая весь тот разговор в козодоевском кабинете — с сигарами и округлыми фразами про «взаимную выгоду». И с каждым оборотом злость во мне поднималась ещё на вершок.

Ладно, главное, что не успел вляпаться. А дальше разберёмся. Мои мечты о собственном порохе разбились о реальность, но то, что я договорился продавать селитру Щукину — уже хорошо. Ну и то, что её можно будет на порох менять, тоже отлично, без оружия деревня не останется. А что до Козодоева…

Что до Козодоева — это разговор отдельный. Но — не сегодняшний.

Я сплюнул в пыль, поправил дорожную шляпу и отправился обратно в «Шелонь».