Глава 10

К прогулке я подошёл основательно.

Штуцер за спину, Лепажи — в кобуры, терцероль — в жилетный карман, саблю — на пояс. А в свой видавший виды солдатский ранец я собрал перекусить и флягу с водой. Неизвестно, сколько я бродить буду, и было бы глупостью идти совсем налегке. По карманам я рассовал патроны, на голову надел дорожную шляпу и отправился в путь.

Идти я решил один. Некоторое время размышлял, не стоит ли взять с собой Петри или Григория, но, подумав, решил, что нет. Если придётся схлестнуться с какой-то нежитью, мне будет проще, если рядом не окажется свидетелей — тогда я смогу использовать не только оружие, но и Дар. И присутствовать при этом посторонним не стоит — и так вон сколько слухов ходит.

Если наткнусь на что-то, с чем не смогу справиться сам, тогда уже вернусь за подкреплением. А пока сам прогуляюсь. Проветрюсь да голову от мыслей дурных прочищу.

Прежде чем идти к ручью, я сделал круг и выкопал камень у варницы. Поколебался, глядя на зелёный кругляш на ладони, а потом надел на шею. Орду-то мы положили, это верно, но лес от этого безопаснее не стал.

Лучше учуять нежить загодя, чем потом объяснять Настасье, как так вышло, что мертвяцкую порчу нужно выводить теперь уже и из барина. Это в лучшем случае. Так-то тут такая дрянь может водиться, что после укуса и выводить уже ничего не придётся — потому что тот укус тебя надвое переломит.

Камень отозвался радостным узнаванием, словно ему было скучно и одиноко лежать в яме, и согрел грудь приятным теплом, как бы говоря «вот видишь, хозяин, со мной хорошо, а ты меня бросил».

Я скривился, будто сожрал лимон, и отправился к ручью.

* * *

Идти вдоль ручья было непросто. Берег зарос осокой и ольхой, протискиваться приходилось бочком, следя, чтобы ветки не цеплялись за ремни снаряжения. Самого ручья толком не было видно — только просвет в зарослях намекал, что где-то под спутанными кустами когда-то текла вода.

Дно в тех местах, куда мне удалось заглянуть, покрывал сырой ил. Кое-где в ямках блестели лужицы — маслянистые, с зеленоватым отливом. Значит, вода сюда доходила, просачивалась, но что-то её определённо держало выше по течению.

Что ж, постараемся выяснить, что ей мешает.

Я продирался вдоль берега, отводя ветки и выбирая, куда поставить ногу, чтобы не угодить в очередную промоину. Птицы орали над головой, солнце грело спину, и всё это было бы даже приятно, кабы не осока, норовившая полоснуть по руке при каждом движении.

Лес при этом понемногу расступался, деревья редели, и ручей из тощей канавки постепенно превращался в нечто более серьёзное — русло расширялось, берега становились круче, и на дне уже угадывалось направление, в котором когда-то шла вода.

Та самая речушка, что огибала деревню и кормила мельницу. Только от речушки осталось теперь одно лишь русло — широкое, пустое, с сухими комьями глины по краям. Когда-то здесь, судя по берегам, было достаточно глубоко — а сейчас я мог бы пройти по дну в домашних туфлях, не замочив ног.

Ну, почти. Под сапогами становилось всё сырее: сначала хлюпало, потом стало откровенно чавкать. Ещё через четверть часа я услышал воду.

Не журчание — скорее глухой мерный плеск. Звук слышался за поворотом русла, за густым кустарником, и я раздвинул ветки, протиснулся на небольшую прогалину — и остановился.

Вот, значит, куда делась вода. Что ж, примерно о чём-то таком я и думал, когда отправлялся на разведку.

Бобры.

Поперёк русла от берега до берега громоздилось сооружение, при виде которого я, надо признаться, даже в затылке почесал.

Мне доводилось видеть бобровые плотины. Тамошние бобры знали своё дело: брёвна были подогнаны плотно, замазаны глиной с толком, ветки уложены аккуратно — те сооружения выглядели так, будто их возводили несколько поколений работящих зверьков, и по своей тщательности могли бы поспорить с некоторыми крестьянскими срубами.

Здесь же плотина выглядела сильно иначе.

Брёвна лежали вповалку, кое-как, безо всякого порядка. Некоторые торчали под таким углом, что непонятно было, как вообще держатся: казалось, ткни пальцем — и всё рухнет. Сверху — слой ила, смазанный неровно, потёкший, местами смытый дождями. Ветки были набросаны как попало, без малейшего смысла, будто строители были не то пьяны, не то слепы, не то и вовсе не понимали, что делают.

Но плотина работала. Как бы криво ни были сложены брёвна, воде этого хватило — она разлилась по низине позади запруды мутным бурым разливом, и до мельницы, стало быть, не доходило ни капли. Вот и весь секрет пересохшего ручья.

Довершал картину труп.

Человеческий — вернее, то, что от него осталось. Лежал прямо поверх плотины, поперёк брёвен, как последняя щепка в кладке. Крайне несвежий, уродливый и нелепый в этом месте. Вообще замечательно. И откуда он тут взялся?

Я обошёл плотину, выбрался на берег у озерца, образованного разливом, и огляделся.

Деревья вблизи запруды были срезаны под корень. Не срублены — именно срезаны, ровными косыми плоскостями, и пеньки торчали над землёй аккуратными столбиками, сужающимися кверху, как заточенные карандаши. Стружка вокруг побурела, но не сгнила — работа свежая. Десяток деревьев, может, больше — ольха, осина, пара берёз.

Теперь сомнений быть не могло. Никакой мистики, никаких мертвяков, никакой злокозненной нежити. Обычные зверьки, которые обустраивали свою хатку. Вполне обыденное естественное явление, о котором я, в свете творящегося вокруг бардака, даже подумать не мог. Что ж, иногда самое обычное оказывается самым таинственным, а самое таинственное, наоборот — самым обыденным. И, кажется, сейчас как раз тот случай.

Значит, нужно разбирать плотину. Простите, бобры, но вам придётся переселиться.

Я подошёл ближе, присел на корточки у берега и наклонился над водой, разглядывая бобриное сооружение. Вода в озерце была чёрной, непрозрачной, покрытой ряской и мелкими пузырьками, которые время от времени всплывали откуда-то со дна. Глубина — бог весть. Может, по колено. Может, с головой. Отсюда не поймёшь. Надо бы вырубить слегу да проверить…

Внезапно ряска у края плотины пришла в движение, вода забурлила, и прямо передо мной из воды вылетела туша.

— Ах ты кур-р-рва!

Я отшатнулся, хватаясь за саблю, едва не потерял равновесие, отпрыгнул на два шага и уставился на то, что приземлилось на берег передо мной.

А приземлился передо мной бобр. Вернее, то, что когда-то им было.

Размером животина была с небольшого поросёнка, и это не фигура речи. Бурый мех свалялся клочьями, обнажая серовато-синюю кожу с восковым блеском — и я этого цвета уже навидался. Хвост — широкий, чешуйчатый — тащился по земле и мелко подрагивал. Морда тупая, приплюснутая, с двумя длинными резцами, которые даже у живого бобра выглядят внушительно, а уж у мёртвого, с неплотно прикрытой пастью и белёсой пеленой вместо глаз — так вообще мое почтение. Если эти резцы стачивают дерево, то чего человеке-то говорить?

В общем, передо мной сидел мёртвый бобр.

Он повернул голову в мою сторону, повёл тёмным, облезшим носом… А потом оскалился и бросился на меня.

Для такой туши он двигался неожиданно быстро. Оттолкнувшись короткими лапами, он взвился в воздух, и резцы схватили пустоту там, где секунду назад была моя рука. Я отступил на шаг, выхватил Лепаж и выстрелил ему в голову.

Грохнуло. Тушка, практически лишённая головы, перевернулась назад и шлёпнулась оземь. Хвост несколько раз хлопнул по земле, и бобр затих.

Я опустил пистолет, перевёл дух и посмотрел на тушку.

Мёртвые бобры, значит… Ну да, именно этого мне в окрестностях и не хватало для полного, так сказать, счастья…

Впрочем, чему я удивляюсь? Пора бы уже и привыкнуть. Мёртвые волки, мёртвые борзые, мёртвые мельники — почему бы и не бобры?

Мертвяцкая порча не разбирала, кого поднимать, а бобёр, между прочим, зверь крупный, зубастый и вполне способный отгрызть человеку ногу. О чём труп на плотине свидетельствовал красноречиво — с этого ракурса хорошо было видно, что ноги у бедолаги были обглоданы до самых бёдер.

Это объясняло многое, если не всё — и в первую очередь, почему так странно сложена плотина. Бобры просто действовали по привычке, вбитой в них ещё при жизни, не понимая, толком, что делают… И опосредованно лишили деревню мельницы.

— Вот же курвы! — уже во второй раз я невольно выругался подхваченным от Сабурова словечком. — Ладно. Бобры — так бобры, — пробормотал я и взялся за камень.

Сейчас я прикажу им выйти из воды, и…

Однако «и» не получилось. Сколько я ни тянулся Даром, нащупать огарочков так и не смог. Ни огарочка, ни холодка, ни намёка. Что за…

Я взялся за камень рукой и надавил Даром, пытаясь пробиться в мутную глубину. Снова ничего. Я напрягся сильнее, надавил так, что аж в висках загудело — и всё равно пусто.

Разозлившись, я хлестнул даром наотмашь, как плетью по воде, — и на долю секунды нащупал несколько тусклых огарочков, смутных, размытых, как отражение в мутном стекле. Вот только они мелькнули — и пропали.

Да что ж это такое⁈

Внезапно меня осенило. Вода! Вода глушила дар — или мешала ему настолько, что ни нащупать нежить, ни управлять ею не выходило. По крайней мере, другого объяснения я не видел. Значит, просто вытащить бобров на берег и заставить их, например, сожрать друг дружку, добив самого сильного, не выйдет. Придётся действовать по старинке.

Я начал с простого. Побегал по берегу, потопал, покричал — вдруг на звук пойдут, как обычные мертвяки. Потом начал бросать в воду камни, целясь так, чтобы те плюхались у самой плотины. Результата — ноль. Ряска всколыхнулась, разошлась волнами — и сомкнулась обратно. Тишина. Только птица орала где-то в вышине, не переставая, будто ей платили за это сдельно.

Я постоял, глядя на воду.

Может быть, что там нет бобров? Нет, не может. Один бобр такую плотину не поставит. Живут они семьями, работают скопом — даже это несуразное сооружение из кривых брёвен требовало больше одной пары лап и зубов. Значит, там их несколько. Просто сидят в воде и на берег, после того как первый не вернулся, не лезут.

То ли первый был не в меру любопытным, то ли остальные каким-то образом учуяли мой дар и решили, что лучше не связываться… Чёрт его знает. Факт оставался фактом: выходить на берег бобры не желали.

Ладно, не хотите по-хорошему — будет по-другому.

Я хмыкнул, подобрал штуцер и зашагал обратно в деревню.

* * *

Самым сложным во задуманном мною мероприятии оказалось протащить козу сквозь бурелом.

В деревне та пошла за мной охотно, стоило лишь яблоком поманить, однако в лес коза идти отказалась категорически. Уставилась в чащу жёлтыми глазами, повела ухом — и упёрлась всеми четырьмя копытами так, словно её приколотили к земле.

Умная животина. Поумнее некоторых крестьян будет, которым сколько ни говори из-за забора не высовываться, а всё равно по окрестностям шлындают.

Пришлось тащить козу едва ли не волоком, и тащить пришлось долго. Коза упиралась, орала дурным голосом и норовила боднуть меня в колено каждые пять шагов. К тому моменту, как мы добрались до плотины, я взмок, исцарапался и раза три помянул козу словами, которые при дамах употреблять не следует.

Вопрос, считать ли козу дамой, я решил оставить открытым. Рогатая же упрямица смотрела на меня с таким видом, будто я обманул её самые лучшие ожидания. Впрочем, наверное, это так и было. А если бы она ещё знала, что ей предстоит играть роль живца…

— Не бойся, — я попытался погладить козу по морде. — Я тебя в обиду не дам.

Коза обиженно мекнула и попыталась цапнуть меня за ладонь. Я вздохнул.

Ладно, приступим.

Длинную верёвку я привязал к дереву таким образом, чтобы до воды оставалось ещё несколько шагов. Я уже видел, что мёртвые бобры горазды прыгать, и намерений дать им добраться до козы не имел.

Козе, само собой, это не понравилось — она покосилась на меня, потом на верёвку, и что-то проблеяла. Вот ответ я лишь развёл руками. Коза фыркнула и принялась щипать траву, всем своим видом давая понять, что со мной ей всё ясно, но спорить — ниже её достоинства. В целом, мне только это и было нужно.

Сняв камень, я завернул его в бумагу, что дала мне Настасья, и убрал в карман. После чего потянулся к собственному Дару и пригасил его, как гасил, когда приезжал отец Евстахий. Если я прав, и бобры не суются на поверхность, чувствуя мой Дар, сейчас всё должно получиться. Расчёт был шаткий, но лучшего у меня не имелось.

Потом я отошёл к кустам, лёг в траву, разложил рядом оружие и принялся ждать.

* * *

Ждать пришлось долго.

Солнце припекало спину, трава кололась сквозь сюртук, и с первой же минуты стало ясно, что лежать в засаде — занятие, к которому кадетский корпус меня решительно не готовил.

Григорий бы тут лежал сутки и не шелохнулся, а я уже через десять минут начал ёрзать. Сапог, мокрый после утренней ямы, противно хлюпал при каждом движении. По руке прополз жук, зачесался кончик носа, а потом до меня добрались комары. Птица в вышине продолжала орать — та же самая или другая, я уже не понимал, но замолкать она не собиралась.

В общем, занятие оказалось тем ещё.

Коза щипала траву и время от времени поднимала голову, косясь в мою сторону. Я не шевелился, дышал через нос и ждал.

Прошло, наверное, с полчаса. Может, больше — когда лежишь в сырой траве и кормишь комаров, время тянется по-особенному.

Наконец, ряска у берега дрогнула.

Едва заметно, лениво и неохотно. Потом ещё раз, сильнее. А затем над водой, наконец, показалась морда бобра.

Этот был не меньше предыдущего, а может, даже и побольше. Тупая башка с торчащими резцами, мокрая свалявшаяся шерсть… Добравшись до берега, он медленно, словно боясь спугнуть добычу, направился в сторону козы.

Он шёл, как мужик после ярмарки, тряся головой и покачиваясь. Шёл туда, где пахло живым и тёплым. Прямо к козе, которая, не замечая мёртвого бобра, продолжала отрешённо жевать траву.

Вот только здесь его ждал сюрприз.

Я поднял штуцер, выровнял дыхание, поймал в прицел мокрую голову — и выстрелил.

Грохнуло. Бобра снесло в сторону, коза подпрыгнула, крутанулась и уставилась на тушку. Постояла немного, убедилась, что та не шевелится, и потянулась обратно к траве.

Я уже говорил, что хотел бы себе такие же нервы?

Достав из кармана патрон, я надкусил его и принялся перезаряжать штуцер.

Второй бобр показался минуты через три — вылез в том же месте, в тех же зарослях. Встал на лапы, развернулся к берегу и двинулся ровно по следу первого, будто по протоптанной тропинке. Я вжал приклад в плечо, прицелился… Выстрел! Готов. Вторая тушка легла рядом с первой.

Хорошо. Если так и будет продолжаться, я просто перещёлкаю их одного за другим, сколько бы их там ни было.

Я потянулся за патроном — и в этот момент озерцо буквально взорвалось двумя фонтанами воды.

Пара бобров не вылезла — вылетела из озера, разметав ряску и подняв брызги, и оба были уже на берегу, пока я ещё тянулся к штуцеру. Коза заорала и шарахнулась назад, натянув верёвку до треска. Один бобр кинулся к ней, а второй — вот сюрприз! — рванул ко мне.

Кур-р-рвы!

Вскочив, я схватился за Лепажи.

Вскинув пистоль в правой руке, я прицелился в бобра, что почти добрался до козы. Палец уже начал выбирать слабину спуска, когда коза метнулась в сторону, перекрыв мне линию огня. Чтоб тебя…

— В сторону! — заорал я.

Коза меня, разумеется, не послушала. А второй бобр тем временем коротко разбежался и прыгнул.

Я встретил его ударом ноги. Носок сапога впечатался прямо в морду, ногу пронзило болью, а бобр отлетел в сторону. Прыгнув за ним, я вскинул пистолет и разрядил его в башку зубастому непокойцу. И Тут же бросился к козе, которая с воплями продолжала метаться по поляне.

Бобр заурчал и кинулся на козу — и я понимал, что выстрелить так, чтобы не задеть бедную животину, не успею при всём желании. Вот только коза не собиралась просто так сдаваться. Прекратив метаться, она вдруг рванула в сторону бобра, наклонила голову, и наподдала ему рогами так, что тушка взвилась в воздух и с влажным шлепком ударилась о дерево.

Ну, дела!

Прыгнув вперёд, я вскинул пистоль — и через миг всё было кончено. Поляну в очередной раз затянуло пороховым дымом, а когда он рассеялся, бобры кончились. По крайней мере те, что решились выбраться на берег.

Я перевёл дух и принялся перезаряжаться. Шустрые бобры, прыгающие из воды, как диковинные заморские кенгуры, мне не понравились. И оставаться перед ними безоружным не было абсолютно никакого желания.

Я поймал на себе взгляд. Коза смотрела на меня с упрёком и обвинением. Глазами существа, которого только что предал человек, от которого оно этого ожидать никак не могло.

— Прости, — пробормотал я. — Сейчас закончим — и дам тебе ещё яблоко.

Коза возмущённо фыркнула и пнула копытом мёртвого бобра. Тот покатился по берегу и с плеском свалился в воду.

— И сена тоже, — пробормотал я, перезаряжая второй пистолет. — Целую охапку, обещаю.

Зарядив пистолеты, я взялся за штуцер. Закончил и присел в тени дерева.

Вода в озерце успокоилась, и больше никто из него выбраться не пытался. То ли мы с козой уничтожили всю семейку, то ли остальные оказались умнее.

Ещё спустя час ожидания я сдался. Так я ничего не высижу. Надо пробовать разбирать плотину. Тогда окончательно станет понятно, разобрался я с опасностью, или где-то в глубине ещё остались бобры-непокойцы.

Не попробуешь — не узнаешь.

Вот только пробовать разбирать плотину в одиночку я даже и не думал. Основную работу я сделал. Дальше — дело мужиков. Под присмотром, разумеется, моим и Григория.

Я повесил штуцер на плечо, отвязал козу и снова попытался её погладить. На этот раз кусаться она не стала — видимо, продумывала план более изощрённой мести. И кто я такой, чтобы её в этом винить?

— Ладно тебе дуться, — пробормотал я. — Хорошо же поработали.

Коза коротко проблеяла что-то несогласным тоном. Я вздохнул, покачал головой, и, взявшись за верёвку, зашагал к деревне.