Глава 9

Встал я ни свет ни заря, когда солнце ещё только выбиралось из-за леса и косые лучи тянулись по деревне, нащупывая крыши и заборы. По привычке сбежал к колодцу, облился, и, ухая от холода, вернулся в дом.

Умничка Глафира, увидев, что барин уже встал, крикнула мне в спину, что завтрак будет готов «сей момент». Я поблагодарил, переоделся и отправился в кабинет.

Усевшись за стол, я попытался прикинуть, за что хвататься в первую очередь. Дел в деревне хватало, а рук — не очень, и похоже было на то, что снова придётся впрягаться самому. Вот только у меня ещё от предыдущих трудовых подвигов мышцы гудели, а последовавшая бойня с ордой совсем не способствовала отдыху. В общем, от работы я не отлынивал, но, хотя бы сегодня предпочитал выбрать её для себя сам. Чтобы она была, по крайней мере, интересной.

От размышлений меня отвлекла Глафира, внёсшая завтрак. И конечно же, большую кружку ароматного цикория. Втянув воздух носом, я улыбнулся и мысленно выругался. Дожил. Суррогату радуюсь. Ну, ничего. Вот заберу премию церковную — обязательно кофию куплю. Правда, придётся учить Глафиру его варить, но она у нас девица хваткая, справится.

Подкрепившийся и повеселевший, я прицепил к поясу саблю и отправился в деревню. Пора было ставить мужикам задачи на день.

* * *

Кузня жила своей жизнью, и жизнь эта начиналась рано.

Ещё с улицы я услышал стук молотка, звяканье металла о металл и негромкое бормотание, в котором я уже научился различать признаки вдохновения Кузьмы. Если молчит — значит, делает работу нужную, но ему не шибко интересную. А когда вот так бормочет — значит, «собретает». В такие минуты лучше ему не мешать, но мне позарез нужно было с ним пообщаться.

Я толкнул дверь и вошёл. В кузне, как всегда, царил творческий хаос, от которого у любого унтер-офицера непременно случился бы удар.

Обрезки металла, проволока, какие-то пружины и шестерёнки, напильники разных калибров, молоточки от крохотного, едва ли не ювелирного, до здоровенной кувалды, которой быка свалить можно, — и всё это вперемешку, на верстаке, на полу и даже на подоконнике. Видимо, порядок нашему гению был чужд даже среди инструмента.

Сам Кузьма сидел за верстаком и сосредоточенно ковырялся в какой-то железяке. При моём появлении он вздрогнул, поправил очки на бечёвке и быстро накинул тряпку на плод своих трудов.

— Доброе утро, — сказал я, оглядывая бардак в кузне. — Что мастеришь?

— Пока не покажу, барин, — Кузьма мотнул головой. — И не просите! Ещё проверять надо. Может, и не выйдет ничего…

— А может, и выйдет?

— Может, и выйдет, — он ухмыльнулся, и конопатое лицо его озарилось тем особенным выражением, какое бывает у людей, одержимых идеей. — Но пока не покажу, простите. Рано ещё.

— Ну ладно, пусть так, — я не стал давить, потому что знал: Кузьму торопить — только дело портить.

Покажет, когда доведёт до ума. И наверняка это будет что-нибудь такое, от чего у меня волосы дыбом встанут. Как с Дурой вышло или с катапультой для горшков. Мальчишке семнадцать лет, а он уже изобрёл больше полезного, чем иной петербургский академик за всю жизнь… Нет, торопить «собретателя» я не стану. Ни в коем случае.

— Ладно, давай о деле, — сказал я. — Что у нас по мельнице? Ты же вроде посмотрел?

Тут Кузьма оживился, отложил свой секрет и заговорил быстро, сбивчиво, как всегда, когда речь заходила о механизмах.

— Да я давно уже всё осмотрел, барин. Ещё до орды, помните? Механизм цел, жернова на месте, привод в порядке. Что надо было поправить — поправил. Ремень приводной новый поставил — старый мыши сожрали. Хоть завтра запускай, барин, зуб даю.

— Угу. Вот только воды нет.

— А вот с водой беда, это да, — Кузьма поморщился и снял очки, протирая их фартуком, отчего стёкла стали только грязнее. — Ручей-то вроде как сочится, но тонкой струйкой, такого по весне раньше никогда не бывало. Колесо не провернёт. Где-то выше по течению точно что-то случилось — то русло изменилось, то ли завалило его, то ли бобры, прости господи, плотину поставили. Я бы и сам сходил посмотреть, да одному вы ходить не велели, а мужиков от работы отрывать не хотел.

— Ну и правильно, что не ходил, — улыбнулся я, довольный тем, что хоть кто-то прислушивался к моим вразумлениям. — Молодец. А что с нашей поджигой многоствольной? Смотрел ты её?

— Смотрел, барин, — Кузьма помрачнел. — Один ствол оторвало, когда вышечка завалилась, остальные — ничего, но подпорку переделать надо. И я тут подумал, что ежели второй экземпляр сделать, да чуть побольше калибром, да не шесть стволов, а, скажем, десять…

— Десять? — опешил я.

— Ну, может, восемь, — он поправился, заметив моё лицо. — Но идея-то хорошая! Восемь стволов, единый фитиль, и всё на колёсном лафете, чтоб двигать можно было. Пороху, конечно, жрать будет — ну так на то и запас…

— Давай сперва одну починим, а потом про вторую поговорим, — сказал я, представив того артиллерийского монстра, что задумал Кузьма, и даже поёжился. — Порох, кстати, дорогой и не бесконечный. Но на такое дело… В общем, посмотрим. Фальконет как?

— Да что ему станется? — отмахнулся Кузьма. — Подняли всем миром, почистили, стоит на вышечке, пороху ждёт.

Пороху. Опять всё в порох упирается. Ладно, сейчас дела текущие разгребём — и будем что-то думать. Один чёрт сейчас ничего не изменишь.

— Ну, хорошо. Мастери тогда. Если чего надо будет — я позову.

Вот только Кузьма меня уже не слышал. Поняв, что от него больше ничего не требуется, он моментально переключил внимание и снова принялся ковыряться в своём секретном «собретении». Я усмехнулся, покачал головой и вышел из кузни. Теперь нужно было найти Ерофеича.

* * *

Ерофеич обнаружился у забора, где командовал двумя мужиками, перетаскивавшими брёвна с одного места на другое. Занятие, судя по лицам мужиков, бессмысленное, но Ерофеич руководил им с таким видом, будто от этого зависело будущее всей Российской Империи.

— Ерофеич! — окликнул я.

Староста бросил подчинённых и засеменил навстречу.

— Доброго утречка, барин!

— И тебе не хворать. Скажи мне, как у нас дела обстоят с запасами зерна?

— С запасами у нас всё неплохо, барин, — Ерофеич развёл руками. — Полон амбар, почитай. Пересмотреть, конечно, надобно — мыши, сырость, жучок, но в целом — лежит, ажно с позапрошлого года. Как мельница замертвячилась, так, значицца, и всё. Архип-то, мельник наш, пропал, а потом сунулись было на мельницу — а там уж мертвяки хозяйничают. Ну и бросили. Что-то руками толкли, в ступе, значицца, чтоб хоть хлеба испечь, но сами понимаете, барин — ступой много не натолчёшь. Так что пришлось нам муку готовую выменивать у соседей да купцов…

— Понимаю, — я кивнул. — Значит, слушай. Первое. Пройдись по людям — по всем. По нашим, по валуйковским, по михайловским. Найди кого-нибудь, кто с мельницей управится. Не может быть, чтобы среди всех не нашлось ни одного человека, который хоть раз видел, как жернова крутятся. Кузьма механизм починил — нужен мельник. Или хоть кто-то, кого можно обучить.

— Да кто ж учить будет? — запричитал Ерофеич. — Архип-то наш, чтоб ему пусто было, всё сам делал, никого и близко не подпускал! Секреты, дескать, мельничные, тонкости…

— Какие, к чёрту, тонкости? Зерно засыпал, жернов крутится, мука сыплется. Архипа нет — значит, будет кто-то другой. Найди. Вон, Кузьму дёрнешь — тот враз объяснит, как чего делать надо.

— Найдём, барин, не извольте беспокоиться. У михайловских вроде мужик один был, Савка, тот толковал, будто у себя в деревне на мельнице пособлял…

— Вот с него и начни, — кивнул я. — Если он, конечно, не просто мешки там подавал. Второе — зерно просмотри. Что годное — отдельно, что испорченное — скотине или на выброс. Скоро людей в деревне прибавится, надо мельницу запускать.

Ерофеич почесал бороду.

— А где ж мы новых-то людей селить будем, барин? И так в тесноте живём — бабы по три семьи в избу набились, мужики в сараях кое-как ютятся, ребятишки спят вповалку…

— Вот и третья задача. Частокол мы поправили — теперь народ на ремонт изб направляй. Пройдись по заброшенным, посмотри со Степаном вместе. Что можно починить — чиним. Что совсем прогнило — разбираем на материал и ставим новые. Главное, чтоб понимание было, как у нас там вообще дела обстоят.

— Сделаем, барин, — Ерофеич с готовностью закивал. — А сколько людей-то ждать? Ну, новых?

— Точно пока не знаю. Надеюсь, семей десять привезу из Порхова, может, и больше. Исправник обещал беженцев отдать — у него их кормить нечем, а у нас земля пустует и руки нужны.

— Это вы что ж, опять уезжаете⁈ — Ерофеич посмотрел на меня с выражением матери, единственное дитя которой заявило, что в полнолуние идёт в дальний лес через болото смотреть на ведьминский шабаш.

— Не сегодня, Ерофеич, успокойся. Сегодня другие дела. Хочу вдоль ручья пройтись, посмотреть, что с водой случилось и почему до мельницы не доходит. Кузьма говорит, где-то выше по течению завалило.

— А, то дело доброе, барин! Только взяли бы вы кого с собой, не дело в одиночку-то по лесу…

— Ерофеич, — сказал я, и он замолчал.

— Понял, барин. Не смею.

— Вот и славно. Теперь дальше. Я в этих делах не великий знаток, но, кажется, самое время поле распахивать и посевы начинать. Считай, конец апреля, земля отошла, а ежели мы опять без урожая останемся — зимой зубы на полку положим.

— Посевы, барин, дело правильное, — Ерофеич вздохнул. — Только бы зерна свежего раздобыть. То, что у нас есть, оно уже который год одно и то же, и родит всё хуже и хуже. Мужики толковали — хорошо бы сорт сменить, а то мы тут из года в год одну и ту же репу тянем, и она всё тощей.

— Будет тебе новое зерно, Ерофеич. Из Порхова привезу. Главное — с полем начинайте, не ждите. Распашите, подготовьте. А зерно будет.

— Сделаем, барин! — Ерофеич приободрился, потому что конкретные задачи были для него как живая вода — он аж расцветал от них.

Староста уже открыл было рот, чтобы бежать распоряжаться, но вспомнил:

— Кстати, барин. А что с мертвяками-то делать? Которые за околицей. Они же с каждым днём пуще воняют, и вчера вон медведь приходил, вокруг куч бродил… Ежели жечь — так лесу понадобится столько, что мы остатки бурелома сожжём, и то не хватит.

Я задумчиво почесал в затылке. Про самое главное я-то и забыл…

Мертвяки… С ними ведь и правда делать что-то надо. Жечь — дело, конечно, правильное, привычное и, так сказать, традиционное. Почитай полторы тыщи тел под открытым небом — это не только вонь, это зараза, мухи, падальщики, да и просто зрелище, от которого мужики, проходя мимо, крестятся и сплёвывают.

Но жечь… Это не мертвяк-другой, дров на такую ораву уйдёт столько, что весь лес в округе вырубим. Да и вонища от такого костра будет не лучше, чем от самих мертвяков.

А что, если подойти с другого конца? Хм…

— Знаешь что, Ерофеич. Жечь мы их не будем. Отставить пока избы. Собирай всех свободных людей, берите телеги, грузите мертвяков и везите к оврагу у Комариной плеши. Известь раздобыть сможешь?

— Найдём, думаю, — Ерофеич наморщил лоб. — А пошто известь, барин?

— Ищи. Значит, так, смотри, как делать надо. Привезли первую партию мертвяков, вывалили в овраг, засыпали известью, закопали. Следующая партия — то же самое. И так, пока мертвяки не кончатся. Овраг глубокий, от нас далеко, даже если чего не так — нам оно всё равно не навредит. А жечь — это мы весь лес на дрова изведём, а он нам ещё пригодится.

Ерофеич покачал головой и зашевелил губами — считал. Телеги, люди, время. Полторы тысячи тел, даже если по двадцать на телегу — это семьдесят пять ходок. При двух телегах — на несколько дней работы.

— Долго провозимся, барин, — сказал он.

— Знаю. Но другого выхода я не вижу. Давай, Ерофеич, действуй. И начинать надо прямо сейчас — а то совсем мертвяки разложатся, даже вилами не справимся.

Ерофеич вздохнул с таким видом, будто самолично мертвяков на телеги грузить будет, и кивнул.

— Сделаем, барин, — он развернулся и засеменил к мужикам, на ходу выкрикивая распоряжения.

Мужики, только что бессмысленно перетаскивавшие мешки, встрепенулись и побежали в разные стороны. Что-то, а руководить Ерофеич любит и умеет. Ну вот пусть и работает. Глядишь, дня за три с божьей помощью мертвяков и повывозят.

Я посмотрел вслед Ерофеичу, хмыкнул и пошёл к дому. К прогулке вдоль ручья следовало подготовиться. Идти незнамо куда с одной саблей — дураков нет. Орду-то мы выбили, да кто знает, сколько мертвяков по округе разбежалось? Напороться на них в лесу — удовольствие сомнительное. Да и волка мертвяцкого я слишком хорошо помнил.

В общем, решено — сначала вооружиться, а потом уже и двигаться.

К собственному удивлению, я ощутил, как на глазах у меня начало подниматься настроение. Надо же — всего пару дней, как ничем не занят — а уже засиделся. Ну, вот мне и маленькое приключение. Разомнусь хотя бы.

Надеюсь, что оно действительно таковым и выйдет…