Глава 8

Вслед за не самыми желанными гостями засобирался и Сабуров.

Официально он заявил, что чувствует себя достаточно хорошо для седла, и что ватага без командира — не ватага, и что дела зовут, и вспомнил ещё три десятка причин, не позволяющих задержаться в гостях, каждая убедительнее предыдущей…

Но я подозревал, что истинная причина отъезда была куда прозаичнее: просто в деревне не осталось ни капли спиртного.

Крымское мы с ним прикончили в первый вечер, сабуровскую водку допили с исправником, а ерофеичев самогон, судя по кислой физиономии Сабурова, был не того качества, к которому привыкла его тонкая офицерская натура. Но даже его он героически поглощал, будто поклялся изничтожить зелёного змия дочиста, до тех самых пор, пока расстроенный Ерофеич не доложил, что продукт закончился. В итоге, Сабуров, покрутившись по деревне, заявил, что готов, и отправился собираться.

— Настасье перед дорогой показаться не хочешь? — спросил я, когда Сабуров заявился в кабинет, затянутый в мундир и при сабле.

— Зачем? — набычился он.

— Затем, что она тебя два дня с того света вытаскивала, и ей, наверное, небезразлично, не сдохнешь ли ты по дороге в Порхов. Ты же туда собрался?

Сабуров что-то пробурчал, покраснел, и, посопев, согласился. Я усмехнулся, но вслух ничего не сказал.

Дмитрий Александрович Сабуров, гроза мертвяков, рубака и герой Кавказа, при упоминании Настасьи краснел и мялся, как кадет на первом балу. Занимательная штука — человеческая природа.

К Настасье мы пошли вместе. Травница была у себя — хлопотала над каким-то отваром, и при виде Сабурова нахмурилась.

— Постельный режим, стало быть, не соблюдали? — строго спросила она.

Сабуров замялся и промолчал, пряча глаза.

— Рукав закатайте, — коротко велела она.

Сабуров вздохнул и выполнил требование. Настасья осмотрела рану — уже затянувшуюся, розовую, без потемнений, — пощупала кожу вокруг, принюхалась и кивнула.

— В целом порядок. Порчи в крови нет, рана чистая. Продолжайте за ней ухаживать — мазь, которую я дала, наносить дважды в день, и отвар пить. Ещё неделю.

— Слушаюсь, душа моя! — Сабуров просиял. — Век не забуду твоей доброты! А может…

— Нет, — отрезала Настасья, даже не дослушав. — Идите уже.

Сабуров вздохнул, поклонился — низко, с благодарностью и даже без обычного паясничанья, — и вышел. Я задержался на крыльце.

Настасья стояла в дверях, сложив руки на груди, и смотрела вслед удаляющемуся Сабурову. Потом повернулась ко мне, и лицо у неё стало серьёзным.

— Барин, — сказала она тихо. — Дело, конечно, не моё… Но вы бы поосторожнее с тем церковником…

Я покосился на девушку.

— С Евстахием?

— Который шнырял тут, уж не знаю, как его звать. Какой-то он… — Настасья поискала слово, не нашла и покачала головой. — Не знаю, как и сказать. Скользкий. Не такой, как кажется.

— Ну, это и я заметил, — мрачно отозвался я. — Он попа нового в деревню прислать обещает.

Настасья тяжело вздохнула.

— Людям нужна церковь, — сказала она. — Без этого никак, вы ж сами вчера видели, как бабы на службе плакали. Восемь лет без попа люди были. Но поп, которого пришлёт этот — он не только ведь службы служить будет, вы понимаете? Он ещё станет глазами и ушами, которые будут смотреть, слушать и докладывать. Так что нам с вами… — она помолчала. — Нам придётся быть аккуратнее. Намного аккуратнее. Понимаете?

Я понимал. Глаза и уши — это она хорошо сказала. Постоянные, неусыпные, в двадцати шагах от барского дома. Каждый шаг на виду. Если попа пришлёт Евстахий, который и так смотрит на меня с тем особенным интересом, от которого чешется между лопатками…

— Разберёмся, — сказал я, потому что ничего умнее не придумал. А что тут сейчас придумать? Людям действительно нужна церковь. А начни я кочевряжиться — это моментально вызовет подозрения. Так что вариантов особенных у меня и нет.

Настасья кивнула, глянула на меня напоследок и скрылась у себя в избе.

А я пошёл догонять Сабурова.

* * *

Сабурова я проводил до ворот. Бравый рубака взгромоздился на своего вороного и выглядел сейчас ещё бледнее, чем обычно. Даже его денщик, кажется, забеспокоился. Но держался Сабуров прямо. Усы топорщились, сабля блестела, и, если не знать, что три дня назад этот человек просил у меня пулю, — ни за что не догадаешься.

— Ну, не засыхай тут. До встречи в Порхове, Дубравин, — сказал он, подбирая поводья. — И не затягивай с визитом-то. Деньги, знаешь ли, имеют свойство исчезать, если за ними вовремя не приходить.

— Не задержусь, — пообещал я. — Уж будь уверен.

Сабуров кивнул, развернул коня и тронулся к дороге, по которой совсем недавно прошла остальная ватага. Я стоял у ворот и смотрел, как двое всадников выезжают на дорогу и скрываются за поворотом. Пыль от копыт повисла в вечернем воздухе и долго не оседала.

Вот и всё. Гости разъехались. Деревня снова моя.

Вечерело. Сегодня я, кажется, впервые за последнюю неделю, провёл день в праздности, и от этого было странное, непривычное ощущение — будто бы я забыл что-то важное. Но нет, ничего я не забыл, а просто привык, что каждая минута расписана — починить, зачистить, построить, похоронить. А тут — целый день, за который я не сделал ничего, кроме как проводил гостей. Роскошь, которую я не мог себе позволить ещё вчера. Впрочем, и сегодня не мог, но ни о чём не жалел.

Завтра всё начнётся заново. Нужно убрать гниющих мертвяков — та ещё работка, наведаться к Кузьме, который уже ковырялся в мельничном механизме, и разобраться с запрудой — прочистить ручей, чтобы мельница заработала в полную силу.

Нужно провести ревизию оставшихся заброшенных изб — какие чинить, какие разбирать на материал, какие ставить заново… Людей прибудет, и их нужно где-то поселить. Да и к поездке нужно готовиться — за деньгами, за беженцами, за обещанной попом премией.

И к разговору с отцом Евстахием, будь он неладен…

Ладно, это потом. Сейчас — дом, ужин, сон.

Я проходил мимо часовни, когда услышал бухтение. Тихое, ворчливое, сердитое, доносившееся из-за приоткрытой двери. Кто-то там шуршал и ворчал так, что было слышно аж на улице.

Я подошёл ближе и прислушался.

— … припёрся! Тоже мне, распорядитель! Этот подсвечник разве здесь стоял? Нет! Какого беса его сюда тащить! Двадцать лет он стоял у левого придела! А этот пузатый взял и переставил, видите ли! Реформатор нашёлся!

Я толкнул дверь и заглянул в щель.

По часовне бродил отец Никодим. Полупрозрачный, в своей вечной мятой рясе и съехавшей скуфейке, он пытался переставить подсвечник, который Евстахий, видимо, передвинул во время службы. Руки у Никодима, разумеется, проходили сквозь бронзу, и подсвечник оставался на месте, отчего покойный батюшка ярился ещё больше.

— И лампаду он подвинул! — продолжал Никодим, безуспешно толкая подсвечник полупрозрачной ладонью. — Лампаду! Она здесь стояла, с того самого момента, как эту часовню поставили, а он — подвинул! Куда катится мир, а?

Я вошёл и откашлялся.

Никодим подпрыгнул, ойкнул и развернулся. На секунду лицо у него стало виноватым, как у мальчишки, застуканного за воровством яблок.

— Скучаешь по службе-то? — спросил я, вместо приветствия.

Никодим помолчал. Потёр полупрозрачной рукой полупрозрачный затылок и вздохнул — призрачно, но убедительно.

— Да вот оказывается, что да, — признался он. — Так-то вроде хорошо — делать ничего не надо, баб не нужно выслушивать, которые прибегают рассказать, что у них в курятнике бесы наседок прут, и прочие бредни. А вот со стороны вчера посмотрел — аж сердце сжалось. Так что да, видать — скучаю.

Он сел на ступеньку перед аналоем, свесив полупрозрачные ноги, и посмотрел на меня снизу вверх.

— Ты говорил, приходить к тебе, когда вопросы будут, — сказал я.

— Ну, допустим, говорил я иначе, — Никодим поморщился. — «Правильные вопросы задавайте», говорил я. Но в целом — смысл верный. Что ж, спрашивай, коли накопились.

Я сел рядом. Каменная ступенька была холодная, в часовне пахло ладаном и воском, и вечерний свет, проникавший через узкое окошко, падал на иконы, высвечивая тёмные лики и потрескавшуюся позолоту. Тихо. Мирно. Странное место для разговора о тайнах — и самое, пожалуй, подходящее.

— Расскажи про моих родителей, — сказал я. — Верно я понял, что венчал ты их?

Никодим крякнул и почесал бороду.

— Верно, барин, верно, — кивнул он. — Ох, и прилетело мне от Григория Саввича за это! Ух! — он поморщился. — Дед ваш человек был крутой, не чета нынешним…

— Дед был против венчания, да? — спросил я.

— Против — не то слово! — уточнил Никодим. — Он вашего батюшку грозил наследства лишить и из дома выгнать! Зол был, как тысяча чертей!

— Но ты всё равно согласился. Почему?

— Да ну как же тут сердцам любящим откажешь? — Никодим глянул на меня искоса. — Я же видел, как ваш батюшка по матушке-то убивается. Любил он её больше жизни!

— А она его? — спросил я, внимательно глядя на Никодима.

— Да и она его тоже любила. Только страдала она сильно. Говорила, не ровня я тебе, и ровней никогда не стану. Не хотела и в усадьбу-то переезжать, да ваш отец тогда настоял.

— А дед что?

— А что дед? Смирился дед… Сначала чуть саблей не зарубил, вот в этой самой часовенке, когда за венчанием застал. Меня и вашего батюшку заодно. Да только против божьих уз-то не попрёшь. Пришлось ему смириться. Да, как мне кажется, со временем, невестку тоже полюбил. Она ведь добрая была, матушка ваша. Приветливая, тихая, улыбчивая. Такую не полюбить — надо камень вместо сердца иметь. А Григорий Саввич, при всей своей суровости, каменным не был. Да только вишь, как оно всё в итоге вышло…

Никодим замолчал, глядя на иконы.

— Как? — тут же задал я вопрос.

— А того я вам сказать не могу, клятву я давал. Спросите чего полегче, — покачал головой Никодим.

Я тяжело вздохнул.

— Как же вы утомили меня со своими клятвами, — пробормотал я. — Что ты, что Ерофеич… У всех клятва, у всех тайна, а я, значит, ходи дурак дураком и гадай.

— Ну, ты не дурак, барин, — Никодим посмотрел на меня с чем-то, похожим на сочувствие. — Далеко не дурак. Вот и кумекай. Правильный вопрос задашь — на правильный вопрос, может, и ответ найдётся. А на неправильный — уж прости, не могу.

Я помолчал и выдохнул. Ладно, зайдём с другой стороны.

— Правду говорят, что мать моя ведьмой была?

Никодим хитро прищурился.

— А то сам не знаешь, да?

Я вздохнул. Ну да, глупый вопрос.

Никодим, будто прочитав мои мысли, сел поудобнее и заговорил другим тоном. Тихим, серьёзным, без обычного ехидства.

— Кто ведьма, а кто даром особенным отмечен — то одному господу известно. И не нам о том судить. Да только зла в матушке вашей не было. Добрая она была душа, и тому, что её на тёмную сторону утащить пыталось, изо всех сил сопротивлялась. И даром своим она не пользовалась… Почти. Хотя его и изучала. Книги читала, записки вела, отвары варила, снадобья. Но тёмного дара касаться боялась. И за это я её уважал. Потому что представляю, каково это — иметь силу и не пускать её в ход. Это потруднее будет, чем с мертвяками рубиться.

— Ты, я смотрю, много знал… — я посмотрел на него.

— Ну а как не знать, ежели я её духовником был? — Никодим развёл полупрозрачными руками. — Она ко мне на исповедь ходила, душу облегчить. Рассказывала. Плакала иногда. Тяжело ей было, барин. Дар — он ведь не спрашивает, хочешь ты его или нет. Просто есть — и всё. И жить с ним — как жить с волком в избе. Вроде и ручной, а отвернёшься — цапнет.

— И ты никому не доложил? — я смотрел на него. — Никому ни словечка не сказал, хоть и должен был?

Никодим хмыкнул. Посмотрел на иконы и пробурчал будто бы в пустоту:

— А кому докладывать? Тому, кто сам тёмным даром по самую макушку перепачкан?

Я замер.

— Что ты хочешь сказать?

— Я? — Никодим посмотрел на меня невинными полупрозрачными глазами. — Ничего. Что я сказать-то могу? Мёртвый я, барин. Мёртвые вообще говорить не умеют, не знали, что ли? Но вот если вы мозгами раскинете — то, может, сами и поймёте. Я вам и так больше наболтал, чем следовало.

Он поднялся со ступеньки, отряхнул рясу — жест совершенно бессмысленный для призрака, но, видимо, привычный ещё с живых времён.

— Пойду я, барин. Пора мне. Спокойной ночи вам. И подумайте над тем, что я сказал. Подумайте хорошенько.

Никодим мигнул, поблёк и растворился, оставив после себя лёгкий запах ладана.

Я сидел на каменной ступеньке в пустой часовне и пытался осмыслить всё, что только что услышал.

Интересные дела. «Тому, кто сам тёмным даром испачкан»… Значит ли это, что…

Уф! Даже думать об этом не хотелось. Ерунда какая-то. Похоже, обиделся призрак на своих однокашников, напраслину возводит. Иначе… Иначе как это вообще?

Однако в глубине души я понимал, что не будет Никодим болтать попусту. Как понимал и то, что это теперь засядет у меня в голове, как заноза, и будет преследовать, пока я не найду ответ. Или пока ответ не найдёт меня…

М-да… Чудны дела твои, господи…

Я встал, вышел из часовни и побрёл к дому. На западе догорал закат — красный, тяжёлый и невообразимо красивый. Деревня затихала. Где-то мычала корова, где-то стучал топор, приятно тянуло дымком…

Постояв минуту и полюбовавшись природным явлением, я вздохнул и отправился спать. Завтра. Всё завтра. Утро вечера, как обычно, мудренее.

А сейчас — спать.