Глава 14

Ситникова я нашёл в казарме — тот сидел за столом, разбирая какие-то ведомости, и при виде меня вскочил так, будто я принёс ему весть о повышении.

— Александр Алексеевич! Привезли?

— Привёз, — я выложил на стол свёрток. Холстина развернулась, и двадцать кобур легли на ведомости ровными рядами — тёмная кожа, медные застёжки, строчка аккуратная, одна к одной. Ситников взял одну, повертел, пощёлкал застёжкой, сунул в неё свой пистоль — тот вошёл плотно, как влитой, — и вынул обратно одним движением. Чисто, быстро, удобно…

— Ну, хороша, — он посмотрел на меня с уважением. — Мастер у вас толковый.

— Мастер — золото, — согласился я. — А оплата — серебром.

Ситников усмехнулся, кивнул, без лишних слов открыл ящик стола и отсчитал деньги.

Монеты упали в кошель приятной тяжестью, я убрал кошель в карман и откланялся. Ситников уже раскладывал кобуры на столе и что-то прикидывал, видать, распределяя их по бойцам — видно было, что ему не терпится вручить подопечным новую экипировку.

На улице я мысленно подбил итоги. Девяносто от Ситникова, сто премии от Евстахия, да пятьдесят — аванс за шпионство. Двести сорок рублей серебром в карманах, не считая тех денег, что были при мне до этого. Как ни крути — а неплохо.

В Петербурге, иной раз особо азартные господа могли и больше за карточным столом оставить, но петербургские мерки мне теперь что покойнику — галстук. Да и раньше-то, если честно, не сказать чтоб такие выкрутасы по карману были. А тут — ещё и честно заработанные. Приятно.

Настроение заметно улучшилось. С деньгами мир выглядел приветливее, улицы — шире, солнце — ярче, и даже лужа перед казармой, в которой отражалось небо, казалась не такой уж и грязной.

Удивительное свойство денег — они не решают проблем, но дают силы о них не думать. Хотя бы ненадолго.

* * *

К Брюхову я направился с лёгким сердцем и тяжёлыми карманами — сочетание, которое, как известно, для торговых людей является самым желанным.

Я толкнул дверь и под звон колокольчика вошёл в оружейную лавку.

Внутри было тесно, сумрачно и пахло оружейным маслом — запах, от которого я немедленно почувствовал себя как дома. Стены были увешаны ружьями, саблями, патронташами. На прилавке — россыпь капсюлей, свёртки с пулями…

За прилавком стоял сам Брюхов — невысокий, сухонький старик, одетый, впрочем, с иголочки: жилет, накрахмаленная рубашка, начищенные сапоги. На носу — пенсне в золотой оправе, а из жилетного кармана, как всегда, торчала рукоять терцероля.

— А, Александр Алексеевич! — он расплылся при виде меня, слез с табурета и протянул руку — мягкую, но крепкую. — Рад, рад. Какими судьбами?

— Дела, Тихон Кузьмич. Заехал узнать, как наши кобуры продаются.

— Ох, — Брюхов закатил глаза с таким выражением, будто я спросил его о здоровье, а у него вся родня при смерти. — Кобуры-то? Спрашиваете ещё! Продаются? Да их расхватывают, как пирожки на ярмарке!

Он полез под прилавок и извлёк оттуда гроссбух — толстый, засаленный, с загнутыми уголками страниц, — шлёпнул его на стойку и принялся листать.

— Так-с… За последние три недели… Вот, извольте. Тридцать две штуки. Тридцать две, Александр Алексеевич! И ещё шестеро в очереди, ждут следующую партию. Офицеры берут, купцы, даже один чиновник из палаты — тот, правда, долго мялся, но взял. Ещё бы! Вещь-то нужная, а конкурентов у нас, — он постучал по прилавку, — нету. Пока что, по крайней мере.

Тридцать две штуки. Я вспомнил, что и сам, пока ходил по Порхову, раза три замечал на людях знакомые кобуры — тёмная кожа, медные застёжки, характерная строчка. Выходит, прав был Сабуров — пошёл товар.

Приятно.

— Что ж, Тихон Кузьмич, — я облокотился на прилавок. — Стало быть, причитается мне кое-что?

— Причитается, причитается, — Брюхов кивнул, но с таким видом, будто каждое слово причиняло ему физическую боль. Полез в ящик, достал счёты и начал щёлкать костяшками, перемещая каждую так, будто та была золотой монетой, каждую из которых он отрывал от сердца.

Пока Брюхов считал, я заложил руки за спину и пошёл прогуливаться по лавке. Взгляд мой скользил по мушкетам, фузеям и штуцерам, пока не наткнулся на оружие, которое выглядело здесь, как балерина в театральном костюме посреди Малого Днища.

На стене висела двустволка с вертикальным расположением стволов.

Стволы были длинные и бурые, с характерным отливом, каким отделывают только дамасскую сталь. Узор проступал по всей длине — тонкий, змеящийся, как разводы на текучей воде, и при каждом повороте менялся, играл.

Калибр — на глаз — чуть крупнее, чем у моего штуцера. Замки — капсюльные, с изящными курками на боковых досках, каждый с собственным спуском: два спусковых крючка в скобе, один за другим. Тёмное ореховое ложе с масляным блеском и тонким шахматным рисунком на шейке и цевьё. Затыльник приклада — латунный, с гравировкой…

Ружьё было красивым. Не вычурным, не с позолотой и завитушками, не красотой для каминной полки — рабочей и функциональной. Вещь, сделанная для дела, а не для витрины.

Брюхов перехватил мой взгляд и немедленно оживился, словно охотничья собака, почуявшая дичь.

— Заметили? — он уже снимал ружьё с крюков. — Глаз у вас, Александр Алексеевич, как у ювелира. Вот, извольте.

Он положил двустволку на прилавок, развернув ко мне.

— Работа Гастинне-Ренетт, — сказал Брюхов таким голосом, каким отец Евстахий мог бы говорить о святых мощах. — Париж! Стволы из дамасской стали, ложе — орех кавказский. Капсюльная, нарезная, калибр — под штуцерную пулю. Бой — как из пушки. Кучность на пятьдесят шагов — в ладонь. Ну и на расположение стволов обратите внимание. Таких во всей губернии, может, три штуки наберётся. Штучная вещь, Александр Алексеевич. Штучная!

Я взял ружьё в руки. Лёгкое — фунтов семь, не больше. Приложился — приклад лёг в плечо, как по мерке, и щека сама нашла нужное место на гребне.

Щёлкнул правым курком. Механизм сработал мягко, с коротким сухим щелчком, без люфта. Левый — так же. Оба спуска тугие, чёткие, без провала.

Брюхов наблюдал за мной с выражением человека, который видит, что рыба уже заглотила наживку, и теперь нужно только не дёрнуть леску раньше времени.

— Штуцер ваш, Александр Алексеевич, — вещь, конечно, — начал он, облокотившись на прилавок с видом доверительного собеседника. — Но заряд-то один. Выстрелил — и перезаряжай. На охоте оно, может, значения не имеет, зверь хоть и торопится, но жизни лишить не всегда спешит. А вот в нашей местности…

Он понизил голос и наклонился ближе.

— Сами знаете, когда непокоец выскакивает — оно не до перезарядки бывает. А тут — два заряда. Одним промазал или не уложил — второй тут же. Просто — раз, и готово.

— Бери и не думай, отличная штука! — послышался за спиной очень знакомый рёв.

Сабуров собственной персоной ввалился в лавку, как медведь в берлогу, — широкий, громкий, в пыльном сюртуке и с ухмылкой от уха до уха. Брюхов за прилавком при виде его вытянулся, как солдат на смотре.

— Дмитрий Александрович, — я обернулся. — А ты здесь каким ветром?

— Да тебя ж ищу! — Сабуров стянул шляпу и хлопнул ею по колену, подняв облачко пыли. — Раз у Яшки ты уже побывал, значит, точно сюда направишься. Ну-ка, дай сюда.

Он бесцеремонно забрал у меня ружьё — я даже возразить не успел, — развернулся к свету, прицелился в стену, прищурился, пощёлкал курками. Провёл пальцем по стволам, заглянул в дульный срез, тронул замки.

— Хорошая машинка, — сказал он с видом знатока. — Гастинне-Ренетт, если не ошибаюсь?

— Они самые-с, — подтвердил Брюхов, расцветая.

— Баланс приличный. Стволы — песня, — Сабуров повернулся ко мне. — Бери, Дубравин. Не пожалеешь.

Я вздохнул.

— Сколько, говорите, стоит это чудо? — повернулся я к Брюхову.

— Двести пятьдесят рублей, — не моргнув глазом, ответил тот.

Сабуров повернулся к Брюхову.

— Сколько???

— Двести пятьдесят рублей — отчеканил Брюхов с видом человека, объявляющего приговор.

— Да ты обалдел, братец, — Сабуров положил ружьё на прилавок и упёр руки в бока. — Вертикалка — вертикалкой, а ей красная цена — сто восемьдесят. И то — если с чехлом и запасом капсюлей.

— Помилуйте, Дмитрий Александрович! — Брюхов прижал руки к груди. — Это же Гастинне-Ренетт! Париж! Дамасская сталь! И вертикалка, Дмитрий Александрович, вертикалка! Вы мне хоть одну такую в Порхове найдите — я вам её даром отдам! Двести пятьдесят — это я ещё по-божески, по-соседски, из уважения-с!

— Из уважения — это сто восемьдесят, — отрезал Сабуров. — А двести пятьдесят — это из жадности. Ты мне-то не рассказывай, я на этом деле собаку съел! Замки хороши, стволы хороши, а ложе — ореховое, не палисандровое. И гравировка на затыльнике — штамп, не ручная работа. Двести — потолок.

Брюхов округлил глаза и схватился за сердце с таким драматизмом, что ему бы на сцене Шереметьевского театра цены б не было.

— Двести⁈ Дмитрий Александрович, вы меня без ножа режете! У меня семья!

— У всех семья, — невозмутимо парировал Сабуров. — А у Дубравина — вообще целая деревня.

«Которую всю за эти деньги купить можно», — добавил мысленно я.

Я ещё не дал согласия, а в лавке уже закипел торг.

Сабуров давил, как индийский боевой слон, Брюхов отбивался, причитал, божился, дважды хватался за сердце и один раз чуть не заплакал. Я стоял рядом, держал рот на замке и наблюдал. Выглядело всё это, нужно сказать, презабавнейшим образом.

Когда пыль улеглась, итог оказался таким: двести рублей за ружьё. Которые, разумеется, Сабуров вычел из того, что должен был мне Брюхов. Тот, услышав это, посветлел лицом и даже высчитал так, что ещё двадцать рублей доплатил мне сверху.

Правда, Сабуров и тут остался собой, и к ружью в нагрузку пошли кожаный чехол, коробка капсюлей и горсть пуль — «в подарок-с, за хорошее знакомство-с» — с кислой миной процедил Брюхов. После чего выпроводил нас и остался в лавке оплакивать свои потери.

На улице я взвесил в руках нежданное приобретение и посмотрел на Сабурова.

— Двести рублей, — сказал я. — Не дорого ли отдал?

— Дубравин, — Сабуров посмотрел на меня как на ребёнка. — В Петербурге тебе такое за все триста продали бы. А то и за триста пятьдесят. Старый абрикос сам не понял, какое сокровище к нему в руки попало. Ещё и чехол, вон, отдал. Ружьё — отличное, поверь мне. А уж в дозоре так вообще цены второму выстрелу не будет. Так что даже не думай — отличная покупка. Особенно учитывая, что своих денег ты за неё не отдавал.

— Ну да, — хмыкнул я. — И даже двадцать рублей сверху получил.

— Вот и славно, — Сабуров хлопнул меня по спине, отчего чехол подпрыгнул. — Впрочем, сейчас мы эти двадцать рублей и потратим.

Я с недоумением на него уставился:

— В смысле?

— В прямом! за одёжкой тебе пойдём, барин!

Я посмотрел на свою одежду и снова перевёл непонимающий взгляд на Сабурова.

— А что не так с моей одеждой? Или для мертвяков она не годится, в высший мертвяцкий свет не пустят?

— Всё не так, Дубравин, — Сабуров покачал головой. — Решительно всё. Нет, брат, это никуда не годится. Сейчас мы тебя правильно одевать будем.

* * *

Противостоять Сабурову, когда тот что-то вбил себе в голову, было решительно невозможно. Тот не хотел ничего объяснять, твердил лишь «увидишь — сам поймёшь». В конце концов, я плюнул, и пошёл следом за ним. Спорить с ним всё равно было бесполезно.

Сабуров привёл меня на Торговую, через два дома от Брюхова, к лавке с вывеской «Дорожная одежда и амуниция. Сукно, кожа, готовое платье». Вывеска была свежая, буквы — аккуратные, и над дверью болтался жестяной всадник с ружьём за спиной. Не самая обычная вывеска для портного, но и Порхов — не самый обычный город, если подумать…

Едва мы переступили порог, откуда-то из-за стойки выскочил приказчик — юркий, вертлявый малый в жилетке поверх рубахи — и тут же принялся суетиться.

— Добро пожаловать-с! Чего изволите-с? У нас имеется широчайший выбор одежды для верховой езды, сюртуки дорожные, плащи-с, накидки-с…

— Не то, — оборвал его Сабуров, как обрубил. — Зови хозяина.

Приказчик пискнул что-то, юркнул за занавеску и исчез. Через минуту вышел хозяин — невысокий жилистый мужик с короткой бородой и цепкими глазами. Надет на нём был кожаный фартук, а подкатанные рукава белой рубашки открывали тёмные мозолистые руки, какие бывают от работы с дратвой и шилом, а не с пером и бумагой. Мастер, а не торговец. Или и то и другое разом.

— Дмитрий Александрович, — он кивнул Сабурову без подобострастия, спокойно, как равному. — Давно не заходили.

— Всё никак поводу не было, Прохор Ильич, — Сабуров хлопнул его по плечу. — Вот, друга надо одеть. Так же, как моих.

Прохор Ильич окинул меня взглядом — коротким, профессиональным, и я понял, что он уже снял с меня мерки, прикинул рост, ширину плеч и длину рук, причём сделал это быстрее, чем я успел поздороваться.

— Что ж, — он кивнул. — Это можно. Пойдёмте.

Он повёл нас через лавку — мимо полок с сукном и рулонов ткани — в заднюю комнату, поменьше и потемнее, с одним окном и несколькими вешалками вдоль стен. Здесь висела другая одежда. Не сюртуки и не мундиры — кожа, тяжёлая, тёмная, с матовым блеском.

Я хмыкнул и посмотрел на Сабурова.

— Готовое платье?

— А это, братец, одежда не для того, чтобы в салонах блистать, — Сабуров ухмыльнулся. — Это — для работы.

Прохор Ильич подошёл к ближайшей вешалке, снял с неё плащ и разложил на столе. Длинный, чуть ниже колена, изготовленный из плотной кожи — тёмно-коричневой, выделанной до мягкости, но толстой и увесистой. Не плащ-накидка, а скорее что-то среднее между кавалерийским пальто и охотничьим сюртуком, только длиннее и тяжелее обоих.

— Вот здесь, здесь и здесь, — Прохор Ильич коснулся предплечий, плеч и воротника, — двойной слой кожи. Нижний — воловья, толстая, верхний — яловая, помягче, между ними — прослойка войлока. Чтобы, значит, никакой мертвяк прокусить не мог.

— И не прокусывали? — поднял я бровь.

— Ежели кому и удалось, — Прохор Ильич мрачно усмехнулся, — мне о том неизвестно. Жаловаться никто не приходил.

Сабуров загоготал черноватой шутке.

— Не, Дубравин, отличная вещь, подтверждаю, — вступил он. — Мне как-то псина мёртвая в руку вцепилась, думал — всё, конец. Сдавило, как тисками, аж кости захрустели. Ан нет — не прокусила. Так что тут Прохор Ильич не обманывает, вещь стоящая.

Я потрогал кожу на плече. Плотная, упругая, два слоя действительно чувствовались. Не жёсткая, как доспех, — скорее как толстая, хорошо выделанная перчатка. «Мертвяк обыкновенный» по классификации исправника, такое точно не прогрызёт. Откормленный — тот и с рукой оторвать может. Но всё равно лучше моего сюртука, тут уж согласен.

— Вот тут, — Прохор Ильич поднял воротник, — дополнительная защита шеи. Стоячий, высокий, при нужде поднимается до затылка и застёгивается. Назначение то же: не дать мертвяку сзади в шею вцепиться.

Он расстегнул плащ и распахнул полы.

— Здесь у нас разрезы по бокам от бедра. Чтобы и на лошади удобно сидеть, и через забор перелезть, и бежать, ежели нужда припрёт. — Он отогнул правую полу. — Скрытый карман для дорожного пистолета. Непромокаемый, на кнопке, пистоль не выпадет, даже если кувырнёшься через голову.

— Вот тут, на груди, — Прохор Ильич коснулся нагрудного кармана, плоского, на застёжке, — место для кремня и огнива. Или часов. Или чего угодно мелкого, что терять не хочется. Вот в эти, — он показал два больших кармана по бокам, на клапанах с пряжками, — удобно класть патроны. И вот тут, — он отогнул подкладку на левой поле, — скрытый карман для документов. Непромокаемый, как и тот, что для пистолета. Бумаги и в ливень сухие останутся.

Я почесал в затылке. А ведь выглядело и правда внушительно. И при этом никогда не скажешь, что это настоящий доспех. Со стороны — ну плащ и плащ. А тут — такое. Полезная штуковина, продуманная.

— А вот штаны, — Прохор Ильич выложил на стол вторую вещь. — Тоже двойные вставки, на коленях, на заднице и в паху. Чтобы и в седле не стереть, и по земле ползти можно было, и мертвяку до ноги не добраться.

Он развернул штаны и показал:

— Вот тут — скрытые ножны на бедре, под клапаном. Карманы глубокие, на пуговицах, не расстегнутся. И крой под широкий ремень — ваш, кстати, отлично подойдёт.

Сабуров толкнул меня в бок.

— Ну? Чего стоишь? Давай, примеряй, не кочевряжься.

Я лишь вздохнул и покорно кивнул.

— Сейчас подберу ваш размер, — Прохор Ильич окинул меня взглядом, ушёл к вешалкам и вернулся с комплектом.

Я зашёл за ширму.

Первое, что я понял, натянув штаны, — кожа села так, будто её на мне и шили. Куда там платью по индивидуальным меркам! Ножны на бедре оказались именно там, где рука ложится сама, когда тянешься за оружием. Карманы — глубокие, удобные, и пуговицы застёгивались одной рукой.

Плащ оказался ещё лучше. Он сел на плечи как хороший мундир, к которому привыкаешь через минуту и перестаёшь замечать.

На спине плащ оказался стачан из двух частей, между которыми была вшита полоса плотной ткани. Не кожа, а что-то дышащее вроде парусины. Вентиляция, значит. Летом, на жаре, без неё в такой коже сваришься заживо. Я сунул в пистольный карман терцероль и поразился: ну кобура, как влитой сидит! С каждой минутой одежда мне нравилась всё больше.

Я застегнулся, подвигал плечами, поднял руки, присел, развернулся. Свободно. Можно рубить, можно стрелять, можно бежать. Воротник поднял — закрыл шею до затылка, подбородок. Тепло и глухо, как в крепости…

Весьма привлекательно.

Я вышел из-за ширмы.

Сабуров оглядел меня, склонил голову набок и нахмурился.

— Хорошо, — сказал он. — Но чего-то не хватает.

— Шляпы, конечно же, — Прохор Ильич уже стоял рядом с коробкой. — Вот, извольте, последний писк моды. В Петербурге, говорят, сейчас такие носят. Ну а я немного переделал на свой лад.

Он раскрыл коробку и протянул мне шляпу. Кожаная, тёмная, с широкими полями, чуть загнутыми по бокам, и тульей, перехваченной плетёным ремешком. Лёгкая, жёсткая — не свалится на скаку и от дождя прикроет.

— Называется шляпа-боливар, — пояснил Прохор Ильич. — Я поля чуть шире сделал и ремешок добавил, чтобы ветром не сдуло. Кожа, как и на плаще, пропитана водоотталкивающим маслом.

Я надел шляпу. Та села плотно, не ёрзая, и поля бросили тень на лицо.

Сабуров хлопнул в ладоши.

— Вот! Вот теперь то, что доктор прописал!

Прохор Ильич молча указал на зеркало у стены. Я повернулся к нему — и замер.

Из зеркала на меня смотрел человек, которого я не сразу узнал. Кожаный плащ до колен, высокий воротник, широкополая шляпа… Отросшая за последние недели щетина, которую я так и не удосужился сбрить, загорелая, обветренная кожа — не петербургская белизна, а деревенский загар, честный, от солнца и ветра.

И глаза — усталые, настороженные, с прищуром. Глаза человека, который привык оглядываться по сторонам и держать руку на оружии.

Из зеркала на меня смотрел не ссыльный столичный щёголь, не мальчишка-кадет, не карточный игрок и повеса… На меня смотрел матёрый, отпетый головорез, которого лучше не злить и которому на пути лучше не попадаться.

— Да, отлично, — кивнул Прохор Ильич, встав за моим плечом. — Добавим перчатки с крагами, чтобы запястья прикрыть. И шейный платок — от пыли, от ветра, а при нужде и лицо закрыть можно. И вылитый охотник на мертвяков!

Я посмотрел мастера, на Сабурова, снова покосился на своё отражение и кивнул. Тратиться не хотелось. Но нужно было признать — одежда была не просто хорошей, она была правильной. Для того, чем я планировал заниматься, эти вещи были гораздо удобнее сюртука да жилета.

— Беру, — сказал я.

— Вот и отлично! — Сабуров расплылся в улыбке. — Давай, расплачивайся — и пошли. Нас уже ждут.

— Ждут? Где? Кто?

— Как где? — Сабуров посмотрел на меня с таким изумлением, будто я спросил, где восходит солнце. — В «Трёх Щуках», конечно! А кто — тоже ясное дело. Кружки, стаканы, штофы… Мяско свежее только с огня… — Сабуров мечтательно закатил глаза. — Да и раки, небось, уже заждались. Надо же обмыть твои приобретения!

— Сабуров, побойся бога! Мне ещё закупиться надо! Припасы сделать! Я ж не прогулки ради приехал!

— Не занимайся ерундой, — Сабуров отмахнулся от моих слов, как от назойливой мухи. — Будет ещё барин по городу мотаться, закупая всякое, как приказчик какой-то. Позорище! Отправим моего денщика, он все лавки знает, всё купит и ничего не забудет. А сами — кутить!

Я в очередной раз вздохнул и махнул рукой. Я ведь уже говорил, что спорить с Сабуровым бесполезно? Особенно когда дело касается выпивки.

Это как спорить с дождём. Можно не любить, можно ругаться, но, в конце концов, промокнешь.

Да и в конце концов… Дела уже сделаны, а когда мне отдохнуть ещё доведётся — одному богу известно. Я вздохнул и понуро кивнул.

Кутить — значит кутить.

Главное, чтоб не пожалеть о своём решении наутро. А с Сабуровым это очень даже возможно.