Глава 15

Проснулся я с твёрдым намерением убить Сабурова.

Не сразу, конечно. Сначала — встать. Потом — понять, где я нахожусь. Потом — вспомнить, почему потолок качается, почему во рту такой вкус, будто в нём ночевал кавалерийский полк, и почему правый кулак распух и болит при каждом шевелении пальцев.

Я сел на кровати, и комната поехала вбок. Замерла на миг — и поехала обратно. В голове было мутно и гулко, как в пустом амбаре, по стенам которого кто-то лупит кувалдой.

Перед глазами двоилось. Я попытался сфокусировать взгляд на собственных руках и обнаружил четыре штуки. Две из них — правые — были украшены ссадинами на костяшках, кожа содрана до мяса, и суставы опухли.

Это наводило на определённые размышления.

Я закрыл глаза и попытался восстановить события вчерашнего вечера. Итак. «Три Щуки». Пиво. Раки. Сабуров рассказывает очередную байку. Ситников смеётся. Водка. Ещё водка. Потом Сабуров зачем-то решает, что нам совершенно необходимо попробовать «Северное сияние» — адскую смесь из шампанского и водки, которую, по его словам, изобрели гусары после Аустерлица, хотя я подозревал, что изобрели её черти в аду специально для таких, как Сабуров.

Шампанского в «Трёх Щуках» не оказалось. Точнее, оно было, но кончилось. Это должно было стать концом истории. Разумный человек на этом месте сказал бы — ну и ладно, обойдёмся водкой.

Однако Сабуров повернулся к соседнему столику, за которым сидела шумная компания, увидел у них на столе бутылку шампанского и решил, что она должна быть нашей. Компания не согласилась. Сабуров счёл это личным оскорблением. Дальше всё стало… мутным.

Я невольно потряс сбитым кулаком.

Нет, кое-что всё-таки вспоминалось, но так, обрывками. Опрокинутый стол. Чей-то вопль. Ситников, зачем-то оказавшийся на полу. Сабуров, державший кого-то за грудки и объяснявший, почему делиться шампанским — христианская добродетель. И я — почему-то стоявший посреди всего этого безобразия с бутылкой в одной руке и чьей-то шляпой в другой.

А потом, кажется, пришёл хозяин. И урядник. И было много крика. И Сабуров что-то совал уряднику. И потом мы почему-то пили с этим же урядником на брудершафт…

Или мне это приснилось?

Я посмотрел на кулак ещё раз. Нет, это вряд ли.

— Скотина ты, Дмитрий Александрович, — пробормотал я и осторожно, как столетний дед, сполз с кровати. — И я вместе с тобой, — буркнул я, с трудом ловя равновесие и делая робкий шаг к умывальнику.

Умывание помогло. Не сильно — но хотя бы потолок перестал качаться, и рук снова стало две. Я тяжело вздохнул, глянул в окно и принялся собираться. Моя бы воля — я бы тут ещё на день остался. Хотя бы для того, чтоб хорошенько выспаться и чтоб пол под ногами перестал качаться, как палуба.

Одевшись в новую дорожную одежду, сунув пистолеты в кобуры и прицепив саблю, я шагнул к зеркалу. Из мутного стекла на меня смотрел небритый головорез с красными глазами, распухшим кулаком и выражением лица, от которого на улице будут шарахаться лошади.

Кожаный плащ, широкополая шляпа, кобуры на поясе — вчера в лавке это выглядело внушительно, а сегодня, с похмельной рожей, — просто устрашающе. Разбойник с большой дороги, не иначе. Я бы при виде такого на другую сторону улицы перешёл.

Покачав головой, я подхватил седельные сумки, собранные, слава богу, со вчерашнего дня, повесил на плечо новенькую двустволку и пошёл вниз.

Хозяин «Шелони», кажется, и ночевавший за стойкой, посмотрел на меня с искренним сочувствием.

— Квасу, барин? — спросил он.

— Квасу, — кивнул я и сел за стойку. Стоило бы идти дальше, но сил пока не было.

Квас оказался холодным, резким и невероятно вкусным. Я выпил кружку, выцедил вторую, и мир стал казаться чуть менее отвратительным местом, чем за минуту до этого.

— Приказчик ваш просил передать, что идёт собирать людей и ждёт вас у ворот, там, где обозы разгружаются. Конь ваш напоен, накормлен и осёдлан.

— Спасибо, — сказал я и подумал, что Петри — человек, которого я решительно не заслуживаю.

Я положил на стойку рубль. Хозяин принял его с достоинством, кивнул и убрал в передник. Хороший трактир. Надо будет и впредь здесь останавливаться.

На конюшне Буян встретил меня тычком морды в грудь — привычка, от которой я уже устал его отучать. Потом обнюхал, фыркнул и посмотрел с тем выражением, с каким обычно смотрел на мертвяков. Впрочем, я сейчас выглядел не лучше.

— Не начинай, — буркнул я, затягивая подпругу.

Буян, разумеется, начал — попытался куснуть за плечо. Я увернулся, и голова тут же напомнила о себе тупой пульсирующей болью. М-да. День обещал быть долгим.

А у ворот кипела работа.

Петри стоял у головной телеги и что-то негромко объяснял мужикам — те слушали и кивали. Несколько лошадок были впряжены в телеги, нагруженные мешками, ящиками и бочонками — денщик Сабурова вчера не подвёл и всё закупил, как было сказано.

Проверять телеги я не стал — не до того сейчас, да и видно было, что порядок наведён. А уж подозревать приказчика Сабурова в том, что он захочет меня объегорить, и вовсе низко. Крестьяне стояли кучками, старики, бабы и дети сиделина телегах рядом со своим нехитрым скарбом. Вид у всех был настороженный, но не испуганный. Скорее, выжидающий.

— Все на месте? — спросил я Петри.

— Все, барин. Пересчитал дважды. Двадцать семей, шестьдесят три человека. Двадцать один мужик, остальные — бабы, дети и старики, их подробно не считал, уж не обессудьте.

Я лишь махнул рукой. Шестьдесят три. Население Малого Днища разом практически удваивалось. Ерофеич, когда увидит, или обрадуется до слёз, или в обморок хлопнется. Скорее всего, и то и другое в произвольном порядке.

— Хорошо. Трогаемся.

Я уже развернул Буяна к дороге, когда за спиной раздался стук копыт — торопливый, приближающийся — и у хвоста обоза остановился всадник.

— Дубравин Александр есть ли среди присутствующих?

Я обернулся — и похолодел. Потому что всадник был одет в чёрную рясу, подоткнутую для верховой езды, с дорожным мешком у седла и крестом на груди. Церковник.

Этого ещё не хватало…

— Ну я, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А что?

Всадник подъехал ближе, и я рассмотрел его как следует.

Молодой. Не старше меня, а может, и моложе. Высокий, крепкий, широкоплечий — под стать тем, которых я в церкви давеча видел. Лицо загорелое с аккуратной тёмной бородкой, из-под дорожной шапки выбивались чёрные кудри… Глаза тёмные, живые. Бабы таких любят, мелькнуло у меня в голове. За плечом у церковника висел штуцер, что несколько выбивалось из общего образа.

— Позвольте представиться, — сказал всадник. Голос у него был глубокий, звучный, хорошо поставленный. — Отец Спиридон. Приписан к приходу Малого Днища, как новый священник.

Я подавил вздох. Ну, разумеется. Евстахий сдержал слово. Обещал священника — и вот, пожалуйста. Оперативно, ничего не скажешь. Вот же…

Я посмотрел на Спиридона внимательнее. Внешность, чёрт бы его побрал, такая, что бабы деревенские на исповедь в очередь выстроятся. Явка на службы будет стопроцентная.

Вот только почему-то мне казалось, что отец Спиридон больше похож на брата-инквизитора, чем на батюшку из сельского прихода. Совпадение? Хотелось бы надеяться…

— А чего это ты, отец Спиридон, с ружьём? — спросил я, кивнув на штуцер. — Разве церковникам положено оружие в руки брать?

— Времена нынче неспокойные, Александр Алексеевич, — Спиридон улыбнулся, и улыбка у него была хорошая, открытая, без евстахиевской хитрецы. — Злые силы добро ежедневно на крепость пробуют. А добро, как известно, должно быть с кулаками.

— Угу, — буркнул я, разворачивая Буяна к дороге. — Убьём всех злых людей, сожжём их деревни и заберём их женщин. Потому что мы добрые, и не оставим же их голодать на пепелище…

— Простите, не расслышал? — Спиридон наклонил голову.

— Говорю — занимай место в обозе, божий воин, и поехали, — я натянул поводья. — И так уже задержались.

Спиридон кивнул, тронул коня и встроился в колонну. Я посмотрел на обоз, вздохнул и двинул Буяна вперёд.

Малое Днище прирастало не только людьми, но и, судя по всему, неприятностями.

Впрочем, когда было иначе?

* * *

Дорога до Малого Днища оказалась длинной.

На добром коне, никого не дожидаясь, я добрался бы до деревни часов за пять. Во главе гружёного обоза с бабами, детьми, стариками и хромающей на левую переднюю ногу кобылой дело обстояло несколько иначе.

Сначала у одной из лошадей отлетела подкова. Пришлось останавливаться. Я уже приготовился к долгому ожиданию, но не успел даже спешиться, как из толпы вышел коренастый мужик, молча достал из-за пояса клещи, из телеги вытащил подковный набор, и через четверть часа кобыла была подкована так, будто побывала у кузнеца.

Мужик похлопал её по крупу, убрал инструмент и вернулся к своим, не сказав ни слова. Кузнец, что ли? Хорошо. Будет Кузьме подспорье. Уже не зря съездил. Один умелый кузнец рублей на триста тянет. И не ассигнациями…

Потом отвалилось колесо у телеги. Ось скрипнула, телега просела, мешки поехали набок, баба на козлах взвизгнула. Но не успел я выругаться, как к телеге со всех сторон набежали мужики. Молча, без команды, без суеты, подхватили телегу, подставили чурку, насадили колесо обратно, зафиксировали, подбили — и уже через десять минут мы снова ехали.

Ну что ж. Похоже, мужики мне достались не совсем пропащие. Это радовало.

Пока чинили колесо, Петри отозвал меня в сторону и молча протянул охотничий бурдючок. Я сделал глоток и почувствовал, как во мне разливается благоговение.

Пиво. Холодное, свежее. То самое, нахваленное Сабуровым из «Шелони», надо полагать. Откуда оно взялось у Петри, ни одной ночи не ночевавшего в своей комнате, полагаю, спрашивать не нужно было. Я глотнул ещё — и реальность заиграла новыми красками. Голова по-прежнему гудела, но теперь с этим уже можно было мириться.

— Спасибо, — сказал я, возвращая бурдючок.

Петри кивнул и убрал бурдюк в сумку. Мужики к тому моменту поставили телегу на ход, и наша процессия снова двинулась в путь.

К вечеру обоз вытянулся по лесной дороге длинной неровной змеёй. Смеркалось. Лес стоял по обе стороны, тёмный и тихий, и тишина эта мне не нравилась. Не было слышно птиц, не трещали ветки, не шуршала листва. Не трещали ветки, не шуршала листва. Неприятная тишина, зловещая.

Скрипели старые колёса головной телеги. Кобыла шлёпала копытами по грязи. Уставший дед на козлах курил трубку и сосредоточенно думал о чём-то. Надо полагать, о ночлеге. Периодически он наклонялся вперёд и что-то шептал лошади. Я прислушался и смог разобрать только «быстрей в село вези, родимая».

Внезапно кобыла всхрапнула и встала. Резко, намертво, так что дед чуть не полетел с козел, выронив трубку. В хвосте обоза заржала лошадь, к ней присоединилась ещё одна. Потом послышался пронзительный женский крик, и тут же кто-то заорал:

— Волки!

Я рванул двустволку из-за спины, и в тот же миг из чащи, из черноты между деревьями, прямо перед мордой кобылы вымахнул волк — огромный, матёрый, с оскаленной пастью.

Я вскинул ружьё и выстрелил.

Отдача ударила в плечо, грохот хлестнул по ушам. Пуля вошла в грудь — я видел, как зверя дёрнуло, как шерсть на груди взрыло тёмным. Такой выстрел должен был уложить любого волка на месте…

Но этот лишь оскалился и прыгнул снова.

Мертвяцкий волк. Курва!

Палец сам перешёл на второй спуск — и вот тут я мысленно сказал спасибо и Брюхову, и Сабурову, и всем святым разом. Второй ствол грохнул без паузы, и волк, получивший, на этот раз заряд свинца, куда следовало, в голову, кувыркнулся и упал в грязь у самых ног кобылы. Та шарахнулась, дед схватился за вожжи, удерживая животное.

Я развернул Буяна и рванул назад.

Обоз — длинный, растянутый по дороге — должен был превратиться в хаос. Должны были быть крики, паника, разбегающиеся бабы, мужики, бросающие всё и лезущие в лес. Так было бы нормально, и именно это я ожидал увидеть.

Вот только вместо этого я увидел другое.

Покуда я справлялся с первым волком, мужики развернули телеги, составив их в квадрат — так, что получилось не идеально, кривое, но — полноценное каре. Борт к борту, дышло к дышлу, перегородив дорогу от обочины до обочины. Внутри — лошади, бабы, дети. На телегах и вокруг них — мужики, похватавшие импровизированное оружие.

Ещё один волк выскочил из чащи и прыгнул прямо на телегу через борт. Вот только его там уже ждали. Один из мужиков принял его на вилы прямо в воздухе. Зубья вошли в грудь, мужик крякнул, провернул, тварь перевернулась в воздухе, как сноп сена, и грохнулась на дно телеги, пришпиленная к доскам.

Тут же откуда-то сбоку подскочил парень с топором и рубанул по шее. Раз, другой — готово! Они настолько ладно упокоили волка, будто тренировались это делать.

Я выхватил из кобуры Лепаж и погнал Буяна вдоль обоза. Из леса выскочил ещё один мертвяк, на этот раз — двуногий. Крупный, откормленный, быстрый, нацелившийся на ближайшую телегу.

Я направил Буяна наперерез. Жеребец врезался в мертвяка грудью, тот опрокинулся, покатился по дороге, захрипел, пытаясь подняться, — и я выстрелил ему в затылок, перегнувшись с седла. Тот дёрнулся и обмяк.

Хлопнуло ещё несколько выстрелов, и всё затихло. Я осадил Буяна, осматриваясь.

На земле валялись несколько трупов. Теперь уже мёртвых окончательно. Три волка, несколько откормленных живчиков и пара борзых. Над одной из них стоял отец Спиридон, невозмутимо перезаряжая штуцер. Встретился со мной взглядом, кивнул — мол, в порядке всё, и пошёл к своей лошади.

Тишина. Отбились, стало быть.

Я посмотрел на трупы внимательнее.

Стая. Небольшая, сборная, без водителя — скорее всего, осколок, отбившийся от орды. Или приблудные, сбившиеся в кучу. Неважно. Отбились — и хорошо.

А вот то, что я их не почуял, — это плохо. Расслабился, проворонил. Без камня, с похмельной головой, на знакомой дороге — решил, что пронесёт. А оно вон как…

Впрочем… Может, оно и к лучшему. Я покосился на Спиридона, который уже сидел в седле, держа в руках ружьё. Так бы шарахнул Даром по мертвякам с перепугу, а тут… Ладно. Пронесло и пронесло. А батюшка ничего так, боевой. Кажется, он начинал мне нравиться.

— Все целы? — крикнул я, развернув Буяна. — Никого не покусали?

Нестройный гул голосов: целы, барин, всё в порядке, никто не тронут, слава тебе господи.

Я подъехал к телеге, с которой мужики сбрасывали на обочину тушу волка.

— Молодцы, — сказал я. — Отлично сработали. Хвалю. И не испугались же…

— Да чего бояться-то, барин, — мужик вытер лоб рукавом и усмехнулся. — Мы этой нечисти столько перевидели… А уж когда деревню нашу, Ясное-то, пожрали, так и вообще. Их там целая орда была. Такого насмотрелись…

Он замолчал и отвёл взгляд.

— Ясное? — я нахмурился. — Это где?

— Да почитай посреди лесов да болот, барин. Вёрст пятнадцать от Порхова. За Волышовом.

За Волышовом. Я мысленно развернул карту. Волышово — это к западу от Порхова. А орда, которая пришла к Малому Днищу, шла с юга, через Валуйки. Совсем другое направление. Что-то я ничего не понимаю…

— Ты ничего не путаешь?

Мужик посмотрел на меня с обидой.

— Да как же можно дом родной спутать, барин?

Я помолчал, вздохнул и махнул рукой.

— Ладно. В деревне завтра поговорить надо будет. А сейчас равняйте обоз, ехать надо, пока ещё кто на дороге не приключился.

Мужик кивнул и спрыгнул с телеги, а я поехал обратно в голову обоза.

Ясное — это интересно. Орде там взяться неоткуда, но мужик явно говорил, что их деревню орда пожрала. Но ведь орда была в это время совсем в другом месте! Этот вопрос следовало прояснить. Обязательно прояснить, и, вероятно, обсудить с Сабуровым.

Но не сейчас. Сейчас — домой.

Обоз загремел, заскрипел и двинулся вперёд. Бабы укачивали детей, дед на козлах нашёл свою трубку, раскурил её и снова что-то забормотал кобыле, только теперь уже настойчивее.

Я ехал впереди, поглаживая двустволку, и в который уже раз за последнее время радовался, что скоро окажусь дома, за крепким частоколом, глубоким рвом и под охраной Большой Дуры и фальконетика.

Дома… В последнее время я называл своё поместье домом всё чаще. И эта мысль уже не вызывала отторжения. Ну что же. Значит — домой.