Глава 22

Караул мы отстояли честно, все два часа.

Ну, точнее — отсидели. В хозяйских креслах у очага, задумчиво глядя в огонь и передавая друг другу бурдюк с лёгким вином. Кроме нас бодрствовали ещё два ватажника, камень молчал, и караул в доме был, скорее формальностью, чем необходимостью.

Вино, ожидаемо, после боя с медведем не пьянило и даже не грело, и вскоре мы с Сабуровым, не сговариваясь, отставили бурдюк — чего зря продукт переводить? Когда нас сменили, я добрался до своей попоны на одеревеневших ногах и рухнул, не успев толком ни о чём подумать.

А потом меня разбудили.

Я сел рывком, одной рукой уже стиснув эфес сабли, второй нашаривая пистоль за поясом, и несколько мгновений тупо смотрел перед собой, пытаясь понять, какая тварь на этот раз ломится в дом. Тварью оказался Петри.

— Завтрак готов, ваше благородие, — сообщил он невозмутимо, будто не заметив ни сабли, ни моего более чем красноречивого выражения лица.

Я потряс головой, прогоняя остатки сна, и поморщился — затылок ещё ныл после вчерашнего, да и нос забила неприятная сухая корка. Спал я, кажется, час. Может, два. По ощущениям — минут пятнадцать, не больше.

К умывальнику — пустому деревянному корыту с водой из ручья — выстроилась короткая очередь зевающих и помятых ватажников. Я дождался своего череда, плеснул в лицо холодной водой, отчего сон отступил окончательно, и поплёлся обратно в дом, где меня встретил запах, ради которого, кажется, стоило просыпаться даже после такой ночи.

Каша с салом. Жареная солонина, шипящая на сковороде. Запах ударил в нос ещё на подходе, и в животе у меня заурчало так требовательно, что я едва не оттолкнул кого-то по дороге к котлу.

Ели молча — впрочем, недолго. Уже через пару минут за столом, сооружённым из ящиков и составленных в ряд досок, завязался разговор, и говорили, разумеется, только об одном.

— Я всяких мертвяков повидал, — рассуждал один из ватажников, пожилой, с глубоким шрамом через всё лицо. — Но такого — ни разу. Это ж сколько он жрать должен был, чтоб эдакую тушу нарастить?

— А чего ему не отрастить? — отозвался другой, помоложе. — Может, кого из беглецов от орды отловил, мож теми, кого орда задрала, да не подняла… Да и лошади здесь были, вон, костяки обглоданные валяются…

Я слушал, прихлёбывая горячий отвар, и в спор не лез — мне своих мыслей хватало.

Но тут неожиданно заговорил Фрол. Негромко, ни к кому особо не обращаясь, будто рассуждая сам с собой:

— Сильный был. Такого ещё не попадалось. Будто полыхал весь изнутри. Еле удержал его… сам не понимаю, как сумел.

Я машинально повернул голову.

Полыхал? Удержал?

Как интересно…

Фрол почувствовал мой взгляд, отвернулся и прикусил язык. Кажется, сам понял, что сказал лишнего, потому что тут же уткнулся в свою миску с таким сосредоточенным видом, будто каша внезапно потребовала всего его внимания.

За столом стало тихо — не нарочито, просто разговор как-то сам собой увял, и через пару мгновений ватажники нашли себе другую тему.

Я молча допил отвар и пошёл сполоснуть посуду.

После завтрака Сабуров отвёл меня за угол дома, подальше от чужих ушей, — и некоторое время мялся, явно подбирая слова, что для него было совсем не характерно.

— Тут это… — начал он наконец, потирая шею. — Раньше, наверное, тебя предупредить надо было, да всё как-то не выпадало момента. В общем, дело такое. Я на твоё благоразумие надеюсь. И на умение язык за зубами держать. Шила в мешке всё одно не утаишь, так что лучше сразу скажу, чем чтоб ты сам докопался да бог весть что подумал…

Я удивлённо посмотрел на него.

— Давай уже, Дмитрий Александрович, выкладывай, не ходи вокруг да около. Заинтриговал донельзя.

Сабуров сделал паузу, словно всё ещё прикидывал, стоит ли продолжать, потом махнул рукой — была не была.

— Фрол мой… В общем, он мертвяков чует. И замедлять их умеет. Не намного, на пару мгновений всего, да только этого иногда хватает с лихвой. Вот и медведя он вчера из последних сил удержал. Ты только не подумай чего, — он покосился на меня быстро и остро. — Это не некромантия никакая. Просто чует — и всё.

Я слушал, стараясь сохранить лицо абсолютно невозмутимым, что давалось мне с некоторым трудом.

— Ты ж сам понимаешь, — продолжал Сабуров уже тише, — снимаешь ли ты мертвяцкую порчу, — он бросил на меня многозначительный взгляд, явно намекая на Настасью, — или чуешь приближение нежити загодя — церковникам всё едино. На костёр и тех и других потащат с одинаковым удовольствием. Так что я о твоей лекарке молчу, а ты мою тайну храни. А не то все вместе гореть будем, причём весело.

Я едва сдержался, чтобы не хмыкнуть в голос.

Фрол, значит, медведя удержал. Из последних сил. Очень интересно, особенно если учесть, как у меня после его сдерживания кровь из носа хлестала. Аж платок насквозь промок, а в голове до сих пор будто кто-то сидел и колотил молотком по наковальне.

Впрочем, выкладывать всё это Сабурову смысла не было решительно никакого. Пусть лучше так и думает — мол, денщик его особенный, чует нежить да тормозит маленько, ничего сверхъестественного. Спокойнее всем будет. А вот к самому Фролу стоило, пожалуй, присмотреться повнимательнее. На досуге, без спешки.

— Не переживай, — сказал я вслух. — Я не дурак болтать о таких вещах. Да и боец, который мертвяков чует, в ватаге дороже десятка обычных стоит. Зачем мне его судьбу портить?

Сабуров заметно повеселел — расправил плечи, будто скинул невидимый груз и хлопнул меня по плечу с такой силой, что я едва не пошатнулся.

— Вот это разговор, Дубравин. Люблю, когда люди понимают друг друга с полуслова. — Он обернулся к дому и гаркнул так, что несколько ватажников вздрогнули над своими мисками: — Собираемся! Хватит брюхо чесать, не на отдых приехали! Фрол, бери с собой четверых, да выступаем. А то мы так до сумерек не соберёмся!

Я хмыкнул, почесал в затылке и пошёл собираться, размышляя о том, что секретов на этом постоялом дворе судьбы у каждого, кажется, набралось уже порядочно. Моих, Фроловых, Настасьиных — впору отдельную бухгалтерскую книгу заводить, кто кому и сколько молчания должен.

* * *

Утро выдалось обычным — прохладным, с лёгкой сыростью, что оседала на траве мелкими каплями и заставляла сапоги темнеть от влаги уже на первой сотне шагов.

Сейчас, при свете дня, лес за забором оказался густым, но ничем особо не примечательным. Сосны вперемешку с березняком, кое-где подлесок, в кронах на все голоса перекликались птицы, и я поймал себя на мысли, что после всего пережитого ночью этот обычный, живой лес кажется почти неприличным в своей обыденности.

Шли молча, растянувшись цепочкой. Кто-то из ватажников ещё дожёвывал на ходу кусок вчерашней лепёшки, кто-то проверял, удобно ли висит на плече фузея, и весь этот деловой, будничный вид отряда странно не вязался с тем, что мы вообще-то отправились искать неведомых всадников, ночевавших в доме мертвецов сразу после визита орды.

Впрочем, я давно заметил: ватажники Сабурова умели работать. А поиск следа в лесу был для них именно работой, не приключением.

Петри шёл первым. Двигался неторопливо, то и дело приседая на корточки, разглядывая землю, мох, обломанные ветки — и снова поднимался, шагал дальше, ведя нас вглубь чащи.

Сабуров держался чуть позади него, я — рядом. Фрол и четвёрка ватажников шли чуть позади, контролируя тыл и фланги. Временами я ловил на себе задумчивый взгляд Фрола и почти инстинктивно глушил дар. Чёрт знает, на что ватажник ещё способен помимо своего «чуять да сдерживать». Береженого бог бережёт… Впрочем, полагаю, что это не мой случай. Но всё равно лучше поостеречься.

Так мы шли около часа, может, чуть больше. Лес не давал поводов для беспокойства — ни странных звуков, ни липкой тишины, что обычно предвещает беду. Где-то долбил дерево дятел, в стороне хрустнула ветка — судя по звуку, какой-то некрупный зверь метнулся прочь, заслышав чужих.

Следы чётко виднелись в земле, и Петри почти не останавливался… Пока этот след не пересёкся с ещё одним.

Петри остановился. Что-то пробормотал под нос, присел на колено у края едва заметной прогалины, вгляделся в след и едва слышно выругался.

— Что там, Петри?

Охотник лишь отмахнулся, продолжая изучать следы. На этот раз он молчал дольше обычного. Трогал землю, прошёл несколько шагов в одну сторону, потом в другую, вернулся, снова присел.

— Ну что там такое? — не выдержал Сабуров.

Петри поднял голову, и на его обычно невозмутимом лице мелькнуло что-то похожее на досаду.

— Я ошибся, — сказал он просто. — Мы идём не по тому следу. Тот след, по которому мы идём, свежее. И он идёт параллельно следу орды. А вот этот — более старый. Он тоже следует за ордой. Только он идёт не туда. Он идёт оттуда.

Я не сразу понял, в чём разница, но, судя по тому, как помрачнел Сабуров, разница была существенной.

— То есть, — медленно проговорил он, — Они не просто пришли в Валуйки и пошли за ордой. Они сначала пришли вместе с ней?

— Похоже на то, — кивнул Петри.

Сабуров с минуту молчал, разглядывая лес впереди — такой же обычный, такой же ничем не примечательный, как и час назад, — а потом коротко выдохнул и махнул рукой.

— А вот теперь мне стало по-настоящему интересно, кто они такие и откуда пришли. Идём дальше. Туда, откуда они заявились. Веди, Петри.

Шли мы теперь иначе — медленнее, напряжённее, будто сам факт того, что след вёл не туда, куда мы думали, заставил всех разом насторожиться. Я заметил, как один из ватажников переложил фузею поудобнее, как Фрол на ходу проверил, легко ли выходит топор из петли за спиной…

Лес вокруг по-прежнему оставался самым обыкновенным лесом, и именно это, пожалуй, тревожило больше всего — будь здесь хоть что-то странное, хоть какой-то знак, было бы проще. А так — сосны, мох, птичий гомон, и где-то впереди шестеро всадников, выехавшие из этой самой чащи прямиком к разорённой ордой деревне.

Идти пришлось ещё около получаса, прежде чем лес начал редеть и впереди показалась просека — не дорога даже, скорее, старая лесная колея, давно нехоженая, заросшая по обочинам конским щавелем и молодым ивняком.

И на этой просеке нас встретило зрелище, от которого я невольно замедлил шаг.

Не так давно здесь был лагерь.

Несколько кострищ, выгоревших до углей и давным-давно остывших, успевших намокнуть и снова высохнуть от дождей. Опрокинутая телега на боку посреди дороги, одно колесо лениво покачивалось на лёгком сквозняке, поскрипывая осью. Вторая телега стояла чуть в стороне, целая, но без лошадей — постромки были обрезаны или оборваны.

По всей просеке были разбросаны вещи — котелки, мешки с просыпавшимся, успевшим подгнить содержимым, обломки ружейных лож… Две фузеи валялись прямо в траве, ржавея под открытым небом, словно их попросту не успели подобрать.

Чуть в стороне у самой опушки я заметил палаточный шест, воткнутый в землю наискось, — сама палатка либо сгорела, либо её утащили, но шест так и торчал, одинокий, никому уже не нужный.

Ватажники за моей спиной примолкли. Я слышал, как кто-то тихо сплюнул в сторону, а другой негромко выругался себе под нос, и понимал их прекрасно — для людей, насмотревшихся всякого, зрелище разорённого лагеря, видимо, говорило о многом, и ничего хорошего эта картина не сулила.

Тел не было. Ни одного.

Я обвёл взглядом просеку, отмечая то, что не сразу бросалось в глаза, но что складывалось в довольно ясную картину.

Кострища были разворочены — кто-то явно опрокинул их в спешке, а не потушил аккуратно. Земля во многих местах была взрыта, истоптана множеством ног — и было их гораздо больше, чем могло принадлежать обычной горстке людей. Кусты по краю просеки оказались поломаны, примяты, причём в самых разных направлениях, будто люди метались, не понимая, куда бежать. На одном из обломанных ружейных лож остались тёмные потёки, давно высохшие до черноты.

— Не меньше двух десятков человек тут стояло, — заметил Сабуров, медленно обходя лагерь. — Судя по кострам и телегам. Большой отряд.

— А тел нет, — добавил я.

— А тел нет, — согласился он мрачно. — И куда они делись — я, кажется, знаю. Кого не сожрали — того подняли. Тут и к гадалке не ходи.

Я прошёлся вдоль края просеки, разглядывая то, что осталось от стоянки. У одного из кострищ валялась оловянная ложка, погнутая, будто на неё кто-то наступил второпях. Чуть дальше — клочок бумаги, размокший от дождей до полной нечитаемости, превратившийся в серую труху, которую и поднять-то было страшно, не то что прочесть.

Под перевёрнутой телегой нашёлся образок на потемневшем гайтане — кто-то, видимо, выронил и забрать уже не вернулся.

Никаких следов того, что отряд готовился к обороне, я не заметил — ни рва, ни вала, ни хотя бы наспех составленных телег кольцом, как делают, завидев опасность. Лагерь стоял открыто, буднично, как стоит отряд, переночевавший в пути и собирающийся утром двигаться дальше.

Похоже, удар застал их врасплох — глубокой ночью или на рассвете, когда большая часть людей спала, а часовые, надо думать, попросту не успели поднять тревогу вовремя.

Петри тем временем отошёл к перевёрнутой телеге, присел, что-то выудил из-под обломков и протянул Сабурову, не говоря ни слова. Тот развернул находку — рваный, потемневший от грязи мундир, с остатками шитья на воротнике, — повертел его в руках, всмотрелся в то немногое, что осталось от отличительных знаков, и тихо выругался.

— Стрельцы, — сказал он наконец. — Из Старой Руссы, если я ещё в этом что-то понимаю.

— Старой Руссы? — переспросил я. — Откуда бы им здесь взяться? Да ещё в таком количестве?

— Вот именно. — Сабуров отбросил мундир обратно в траву. — Что они тут забыли, в этой чащобе, за столько вёрст от своих — ума не приложу.

— Может, перебрасывали куда? — предположил я. — Гарнизон менять, подкрепление вести…

— Может, — Сабуров пожал плечами, явно не слишком убеждённый этой версией. — В лесу лешего сменить шли. Ты, Дубравин, видел, чтоб наш исправник горел желанием экспедиции за стены гонять? Вояки сидят и не отсвечивают. Только мы по лесам болтаемся. Не думаю, что в Руссе как-то иначе дела обстоят…

Я молчал, но мысли уже выстраивались сами собой, одна за другой, складываясь в неприятную, но довольно ясную картину.

Среди тех мертвецов, что штурмовали частокол Малого Днища, попадались бывшие солдаты — я помнил это совершенно отчётливо. Помнил выцветшие остатки мундиров среди прочей нежити, помнил, как удивлялся тогда, откуда в рядах орды взялись солдаты. Теперь, кажется, ответ нашёлся сам собой. И он не радовал.

Орда сожрала лагерь в лесу — целиком, без остатка, превратив два десятка живых солдат в два десятка новых мертвецов, — и только после этого, уже пополнившись, покатилась дальше, на Валуйки, а оттуда направилась дальше, пока не нашла свою окончательную смерть под нашим частоколом.

— Значит, сперва солдат, — проговорил я вслух, — а уже потом Валуйки.

— Похоже на то, — кивнул Сабуров, и в голосе его не было ничего, кроме мрачного согласия с очевидным.

Петри тем временем снова двигался вдоль края просеки, разглядывая землю с прежним внимательным спокойствием, и через несколько шагов остановился, присев на корточки у самой опушки.

— Здесь, — позвал он.

Мы подошли. Конский след выходил из леса совсем рядом со следом орды, пересекал просеку наискосок и снова уходил в чащу, теперь уже в другом направлении.

— Прошли в тот же день, когда разорили лагерь, — констатировал Петри.

— Интересно… — пробормотал Сабуров, задумчиво подкручивая ус. — Опять они. Что ж это за молодчики шли за ордой, буквально наступая ей на пятки?

— Может, это тоже ватага? — высказал я, наконец, предположение, которое давно крутилось в голове. — Охотники на мертвяков…

— Ага, — с готовностью кивнул Сабуров. — Вшестером шли за ордой и выжидали момент, чтоб, значит, ка-а-ак напасть на неё! И всем — головы с плеч! Нет, Дубравин. Никакой здравомыслящий охотник не таскался бы за ордой, как обоз за ватагой. Если бы это были охотники, то про орду мы бы узнали гораздо раньше, чем к тебе пришли твои беженцы. Тут что-то другое. Что — не имею понятия. Но очень хочу узнать.

Он постоял немного, разглядывая след, потом поднял голову и посмотрел на лес, куда тот уводил.

— Ну что ж. Идём дальше. Раз уж выяснять, так до конца. Посмотрим, откуда пришли эти ребятки…

Мы с Петри лишь переглянулись, и я машинально поправил висевшую на плече двустволку. Меня тоже разбирало любопытство, мне тоже было интересно, кто это такие и откуда они взялись…

Вот только я очень сильно сомневался, что ответы мне понравятся.