Глава 23

Мы продолжали идти по следу, и чем дальше он нас вёл, тем меньше мне нравилось то, куда мы забираемся.

От Валуек, прикинул я, мы отошли уже вёрст на пять, а то и больше — лес давно перестал быть редким и светлым березняком, через который мы шли утром, а превратился в настоящую чащобу.

Ели стояли стеной, плотно, корни выпирали из земли, и солнце, пробиваясь сквозь кроны, давало не свет, а скорее намёк на него — зеленоватый, дрожащий, обманчивый. Тропа, по которой мы шли, то и дело терялась в зарослях папоротника, а Петри то и дело приходилось останавливаться, кружить и искать след заново.

Разговаривать никому не хотелось. Шли молча, экономя дыхание — подъёмы здесь чередовались со спусками, овраги попадались один за другим, и каждый приходилось обходить — что всё равно было лучше, чем штурмовать их напролом, цепляясь за корни и проклиная всё на свете.

Один раз Сабуров скомандовал короткий привал — десять минут, не больше, просто чтобы перевести дух и сжевать по куску лепёшки с вяленым мясом, не разводя костра и не снимая поклажи. Потом двинулись дальше.

Никто не жаловался, но я видел, как осунулись лица, как тяжелее обычного шаркали по земле сапоги, и понимал, что усталость накапливалась у всех, а не только у меня.

Петри по-прежнему вёл уверенно, останавливаясь всё реже — то ли след становился отчётливее, то ли охотник просто притёрся к нему, привыкнув читать те же шесть пар подков на любой почве, какая бы ни попадалась. Я следил за ним, и мне казалось, что чем дальше мы заходили, тем меньше времени Петри тратил на раздумья, — словно след сам вёл его, не давая сбиться.

Один раз пришлось настороженно замереть — впереди, между деревьями, мелькнуло что-то серое, и я уже потянулся к двустволке. Но это оказался обычный волк, не мертвяк, метнувшийся прочь при виде такой компании. Живой зверь в этих местах выглядел почти диковинкой — я успел отвыкнуть от мысли, что лес может населять что-то, кроме нежити.

К тому моменту, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая верхушки елей в неприятный ржавый цвет, я готов был признать, что мы забрались туда, куда забираться явно не следовало.

Лес неожиданно стал редеть. Сперва я решил, что это просто очередная прогалина, каких мы уже видели с десяток за день. Но потом сквозь поредевшие стволы проступили очертания, которые ни с чем не спутаешь.

Покосившиеся срубы, чёрные проплешины на месте крыш, завалившийся, потемневший от времени и дождей плетень, тянущийся вдоль того, что когда-то было деревенской улицей…

— Стой, — негромко скомандовал Сабуров, и весь отряд замер, рассыпавшись по краю опушки.

Несколько минут мы просто стояли и смотрели.

Деревня — небольшая, дворов на двадцать, не больше — была мертва давно. Она погибла не вчера, не неделю и даже не месяц назад. Пожарища успели зарасти, сквозь чёрные головешки и обугленные брёвна уже пробивалась трава.

Срубы почернели и осели, но ещё не превратились в труху — дерево было обугленным, но крепким, ещё держало форму, и по этому я мог прикинуть, что разорили это место не годы, а от силы месяца три-четыре назад. Раньше Валуек, заметно раньше. Но не настолько, чтобы время успело стереть подробности.

Самым странным было не разорение само по себе — мало ли я видел разорённых деревень за последние месяцы, — а то, насколько нетронутым оставалось всё после.

Никто не приходил сюда. Это бросалось в глаза сразу, стоило только присмотреться. Ни свежих троп, протоптанных мародёрами или уцелевшими родичами, ни следов того, что кто-то приходил хоронить погибших или хотя бы разобрать завалы в поисках уцелевшего добра.

Брошенная утварь так и валялась там, где её оставили — расколотый горшок у одного из порогов, перевёрнутая телега посреди улицы, кадка для воды, давно пересохшая и растрескавшаяся на солнце… Даже тишина здесь звучала иначе. Не так, как в Валуйках- эхом недавней кровавой беды, нет. Она была здесь старая, устоявшаяся. Такая наступает, когда место окончательно вычеркнули из летописи живых и предпочли забыть.

Камень на груди начал теплеть, чего я не ощущал с того момента, как мы покинули Валуйки. На всякий случай, оглянувшись на Фрола, я потянулся Даром — но ничего не нащупал. Здесь не было ни живых, ни мёртвых.

Но отчего же при взгляде на пепелище мне стало так тревожно?

— Жуткое место, — пробормотал кто-то из ватажников за моей спиной, и я мысленно с ним согласился.

Мы осторожно двинулись вдоль улицы. Прошли мимо избы, что была покрепче остальных — видимо, дома старосты или зажиточного мужика. Тесовая крыша частично уцелела, но дверь висела на одной петле, раскрытая внутрь, и в темноте сеней было совершенно тихо. Ставни на окнах — там, где они вообще остались — были распахнуты или сорваны, и в провалах темнели пустые комнаты.

Петри отделился от группы и двинулся к дальнему краю деревни, где за покосившимся плетнём виднелся пустырь. Деревенское кладбище. Мы потянулись следом.

И там, у кладбищенской ограды, я понял, почему мне так отчаянно не хотелось сюда идти.

Могил было немного — десятка три, может, чуть больше, — но нетронутой не нашлось ни одной. Земля стояла вздыбленными буграми, кое-где провалилась внутрь, кресты были выворочены и брошены как попало, иные расколоты пополам. Тут и там виднелись прорехи в земле — узкие, тёмные, ведущие вниз, туда, где раньше покоились те, кому полагалось покоиться вечно.

— Твою мать, — не выдержал Сабуров. И я его хорошо понимал.

Если всё, с чем мы сталкивались до этого, было лишь следствием беды, мертвяцкой порчи, сравнимой с эпидемией, то сейчас мы столкнулись с тем, что её породило.

Некромантия.

Если порча передавалась, подобно болезни, через укус, кровь, слюну, то поднять мёртвых, коим давно положено покоиться в могиле, могли только те, кто эту порчу и создали. Только обладатели Дара — или проклятия, непонятно, как это называть — были на такое способны. И сейчас, кажется, я стал немного больше понимать, кем были те неизвестные, по чьим следам мы шли всё это время.

И что-то мне подсказывало, что эти ребята прошли по тёмной тропе намного дальше, чем следовало бы.

— Идём дальше, — мрачным голосом скомандовал Сабуров.

Судя по его лицу, он думал примерно о том же, о чём и я. Но, прежде чем выдвигать догадки, следовало осмотреть деревню полностью. А как раз впереди виднелось нечто интересное — и буквально смердящее тёмной силой. Как бы мне ни хотелось развернуться и просто уйти, осмотр следовало завершить.

Мы вышли на небольшую поляну посреди кладбища — ровную, расчищенную, будто кто-то нарочно выкорчевал здесь все кусты и молодую поросль. В центре поляны зиял остаток кострища — большой, гораздо больше обычного бивачного костра, с толстым слоем золы и обугленных головешек, успевших уже частично порасти травой по краям. Земля вокруг была вытоптана в широкий, почти правильный круг — будто кто-то долго и упорядоченно двигался вокруг костра, утаптывая землю до твёрдости камня.

Камень завибрировал.

Мы подошли ближе, Петри почти сунулся в круг, когда Сабуров вдруг поднял руку и почти выкрикнул команду:

— Стоять! Ни шагу дальше!

Петри замер с поднятой ногой, а потом аккуратно перенёс вес на другую и шагнул назад. Я присмотрелся.

Внутри круга через одинаковые промежутки были врыты столбы. На столбах болтались цепи. А в цепях…

— Люди, — процедил Фрол на вдохе, втягивая воздух. — Здесь были прикованы люди…

И ватажник был совершенно прав. Кое-где ещё остались фрагменты костей — плоть давно склевали вороны, или… Впрочем, про «или» думать мне не хотелось. Я пригляделся и сглотнул. От каждого столба к центру круга вёл вырытый в земле желобок. И даже сейчас, спустя столько времени, в этих желобках были видны тёмные пятна.

По желобкам текла кровь.

— Тёмный ритуал, — выдохнул Сабуров. — Никому не входить в круг! И вообще — отойдите, лучше, подальше…

Учитывая, что этим он лишь подтвердил мои мысли, легче от этих слов не стало. Некромантия. Чёрная сила. Твою ж мать…

До этого момента я воспринимал собственный Дар, как нечто странное, но несомненно полезное. Чувствовать мёртвых, уметь их сдерживать, отдавать им приказы — полезный навык в наше время.

Но только сейчас, глядя на место, где, возможно, ещё живых людей принесли в жертву, справляя тёмный ритуал, я, наконец, понял, о чём говорил призрак матери, предостерегая меня.

Чем дальше ты зайдёшь по тёмной тропе, тем сложнее будет с неё свернуть…

Те, кто сделали это, они не просто шли по тропе. Они радостно бежали по ней вприпрыжку. И вот он, результат. У меня перед глазами. Думая о том, кем надо быть, чтобы сознательно сотворить такое с людьми, даже у меня, прожжённого, как я считал, циника, голова шла кругом.

Эти существа — полагаю, они больше не были людьми. Ибо ни один человек не сможет сотворить такое по собственной воле. По крайней мере, я бы — не смог.

Сабуров долго молчал, обходя круг по широкой дуге и стараясь держаться от него подальше. Потом остановился рядом со мной, и лицо у него было таким, какого я прежде не видел — без обычной уверенной грубоватости, без привычной готовности немедленно действовать. Сабуров был… Напуган?

— Что думаешь? — посмотрел я на него.

— Думаю, что орда зародилась именно здесь, — мрачно произнёс Сабуров. — И не сама по себе. Её создали сознательно. И те, кто это сотворил, они знали, что делали. Такое, Дубравин, по наитию не делается. Фигура, жертвы… — Сабуров вздохнул. — От этого места буквально смердит чёрной магией.

— Но чего они добивались? — я ещё раз посмотрел на ритуальный круг.

— А ты ещё не понял? — Сабуров хмыкнул. — Здесь они создали водителя. Или придали ему сил. Не знаю. По ритуалам — это к церковникам. Но я готов спорить на собственную шляпу, что дело было именно так. Согнали людей из деревни, принесли их в жертву, напитали тварь силой, подчинили её себе — и вот она, орда. Тварь, которая водила орду — она не сама по себе так действовала.

Он помолчал, ещё раз посмотрел на место ритуала и продолжил:

— Я ещё тогда подумал, что орда действует слишком разумно для мертвяков. Ею управляли, Дубравин. И сейчас я готов поставить своего лучшего коня против драного лаптя, что если поискать, то неподалёку от твоего Днища мы найдём точно такие же следы, по которым пришли сюда. Эти сволочи всё просчитали. Не предусмотрели только одного — что аккурат перед нападением орды в забытую богом деревеньку сошлют одного не в меру жизнелюбивого и продуманного дуэлянта. И если бы не ты…

Сабуров замолчал, но в продолжении нужды не было. Мысли уже выстраивались сами собой, складываясь в картину настолько неприятную, что мне хотелось бы её не складывать вовсе.

В варнице, когда я тянулся даром к тому существу, мне казалось, что я имею дело с чем-то вроде зверя — тупого, злого, безмозглого, но всё же действующего по своей собственной, пусть и извращённой, воле.

Однако всё, что им двигало, было не более, чем животными инстинктами: голод, ярость, что-то тёмное и первобытное. Когда же я пытался сломать волю водителя, пришедшего с ордой… Меня до сих пор передёргивало от ощущения чего-то чужого и чуждого на той стороне нити.

И теперь я понимал, кто это был.

Некромант.

Кто-то — человек, не зверь, не тварь — водил орду от селения к селению. Кормил её, растил, как растят стадо на убой, перегоняя с пастбища на пастбище. Эта безымянная деревня, где родилась орда, Валуйки, Михайлов Погост… А о скольких мы ещё не знали? Кто-то методично и последовательно кормил мертвяков людьми, чтобы пополнить и укрепить орду. И вёл её всё дальше. Пока на его пути не оказалось Малое Днище.

Не останови мы тогда орду у собственного частокола, она покатилась бы дальше, на Порхов. На уездный город с сотнями, тысячами жителей — и не спасли бы его ни стены, ни пушки, ни гарнизон. А что было бы потом? Куда орда двинулась бы следом?

От этой мысли у меня неприятно засосало под ложечкой, и дело тут было вовсе не в голоде.

— Некромантия, Дубравин, — повторил Сабуров. — Самая чёрная и мерзкая, какую только можно вообразить. Не случайно проснувшаяся склонность — это тщательно взращеннный и выпестованный чёрный дар. Намеренное убийство людей ради того, чтобы натравить мертвечину на других людей. Я повидал многое за свою службу, но такого… — Он не договорил, просто покачал головой и отвернулся от круга, будто видеть его дальше было выше его сил. — Знаешь… Иногда мне кажется, что церковники знают, что делают. Лучше сжечь десяток невинных, чем пропустить появление одного такого…

В этот момент раздался топот сапог, и от деревни прибежал один из ватажников, посланных Сабуровым осматривать дворы, — запыхавшийся, бледный, и с очень испуганным лицом.

Я уже не брался гадать, что могло до такой степени напугать матёрого рубаку, чей хлеб — охота на нежить.

— Вашбродь, — выдохнул он, — Дмитрий Александрович. Там это… посмотреть бы вам надо.

Сабуров мгновенно подобрался, коротко кивнул мне, и мы пошли за ватажником обратно в деревню. Мрачные Фрол и Петри последовали за нами.

Ватажник привёл нас к трём избам в стороне от главной улицы, и поначалу я не понял, чем они отличаются от остальных, — такие же покосившиеся закопчённые срубы, как и все остальные… Понял, только приглядевшись.

Окна изб были заколочены. Не так, как закрывают проёмы в нежилых домах, нет — основательно, крепко, так, чтобы сдержать нечто сильное, что может через эти окна полезть.

Вот только была одна особенность — окна были заколочены снаружи.

На дверях, уцелевших, но распахнутых, тоже были следы гвоздей. После доски, видимо, отодрали, но изначально их укрепили так, что и медведь, наверное, не выбил бы…

И тоже снаружи.

Я подошёл к ближайшей избе и раньше, чем сумел разглядеть хоть что-то, почувствовал тяжёлый, застоявшийся дух, въевшийся в брёвна настолько, что даже месяцы не выветрили его до конца. Желудок вздрогнул и подпрыгнул к горлу.

— Не подходите ближе, — негромко предупредил ватажник. — Не надо вам смотреть на это, ваше благородие. — Я такое уже видал. На Смоленщине, по молодости, когда на некроманта охотились…

Я всё же не удержался, заглянул — и тут же отступил в сторону, закрывая рот рукой. Не выдержал, склонился над ближайшим кустом и избавился от недавнего скудного обеда.

Внутри избы были навалены кости. Грудами. На костях виднелось подгнившее мясо — будто тот, кто обгладывал их, под конец настолько привык к подношению, что особо уже не старался. Зато старались тысячи мух, чьим глухим гудением была наполнена вся изба.

— Что это? — спросил я, хотя, кажется, уже начинал догадываться сам.

— Откормочная яма. — Ватажник сплюнул в сторону, не глядя на меня. — В нашем случае — изба. Сажают мертвяка, загоняют живых — и ждут. Мертвяк, который жрёт без передышки, разрастается совсем по-другому, чем тот, кто перекусил разок да успокоился. Откормленный получается. Сильный.

Сабуров остановился у соседней избы — там жерди были выломаны, словно кто-то всё же пытался выбраться, да так и не смог.

— Три избы, — сказал он, обводя взглядом улицу. — Три разом заполнили и заколотили. — Он помолчал, разглядывая чёрные проёмы окон. — Говоришь, у твоего водителя свита была? Вот здесь её и откармливали.

Я молчал, глядя на заколоченные окна, и меня снова замутило — не от страха, который давно стал привычным спутником, а от той деловитой, хозяйственной обстоятельности, с какой кто-то превратил три обычные деревенские избы в подобие коптилен для выращивания чудовищ. Я пытался понять, кем надо быть, чтобы вот так, хладнокровно и без сомнений, скармливать живых людей нежити. Понять не получалось.

— Идём обратно, — сказал Сабуров отрывисто. — Не на что тут больше смотреть.

Мы в молчании двинулись к выходу из деревни.

Когда мы уже почти вышли за ворота, нас нагнал отлучавшийся куда-то Фрол.

— Вашбродь, — глухо буркнул он, обращаясь к Сабуров. — Я тут нашёл кое-что. Взгляните.

Сабуров остановился, разглядывая что-то, лежавшее у ватажника на ладони. Я тоже шагнул ближе, заглядывая через плечо.

В пальцах Фрола блеснул небольшой металлический комочек — свинцовый, потемневший, частично оплавленный с одного бока. Сабуров взял находку, повертел в руках, потёр большим пальцем по уцелевшей стороне, счищая копоть, — и я увидел проступивший оттиск. Круглая печать, и на ней, несмотря на оплавленный край, ещё читался рисунок: что-то вроде котла или чана, окружённого незамысловатым узором.

Сабуров долго смотрел на эту находку. Слишком долго для человека, которого трудно было удивить чем бы то ни было.

— Это пломба, — сказал он наконец. — Свинцовая пломба, какими опечатывают казённые грузы, — он постучал ногтем по оттиску. — А это, Дубравин, городской герб. Соляной чан. Старая Русса испокон веков солью промышляет, у них в гербе этот котёл с незапамятных времён красуется.

— И? — не до конца понял я, что он хотел сказать.

— Ты где это нашёл? — вместо ответа Сабуров повернулся к Фролу.

— На улице. Между камнями закатилась. А рядом — бочонок из-под пороха, — ответил тот. — И что-то говорит мне, вашбродь, что в деревеньке, которой даже на карте нет, мужики не могли заказать порох из Старой Руссы…

— Что ж, — мрачно прогудел Сабуров. — Вот и нашли мы ниточку. Теперь, по крайней мере, понятно, где концы искать.

Я посмотрел на Сабурова.

— Думаешь, те шестеро из Старой Руссы?

— А больше неоткуда, — пожал плечами командир. — Я тебе больше скажу. Ты видел на том бочонке, что подарил тебе Козодоев, пломбу казённую?

При упоминании помещика из Язвищ меня аж передёрнуло, но я сдержался.

— Не видел, — вынужден был я признать.

— А на том, что тебе пожаловал Щукин на оборону деревни? — задал новый вопрос Сабуров.

Я попытался припомнить — и похолодел.

— Ты хочешь сказать, что…

— Я хочу сказать, что нам нужно в город, — отрезал Сабуров. — И чем быстрее — тем лучше. У меня появилось много вопросов к тамошнему исправнику.

Он выпрямился, обвёл взглядом погибшую деревню, и лицо его потемнело так, что мне стало не по себе.

— Всё, — сказал он отрывисто, ни к кому конкретно не обращаясь, скорее самому себе. — Возвращаемся. И запомните — о том, что мы видели здесь — ни одной живой душе. Даже в ватаге. Всем ясно?

Мы синхронно кивнули, и Сабуров, более не оглядываясь, направился к выходу из деревни. А нам не оставалось ничего, кроме как последовать за ним.