Глава 24

До Валуек засветло мы бы уже не успели — это стало ясно ещё на подходе к опушке, когда солнце окончательно скрылось за вершинами елей, оставив после себя только тусклую, быстро гаснущую полосу света над горизонтом. Сабуров остановился, оглядел отряд, прикинул что-то про себя и коротко скомандовал привал.

Никто не предложил вернуться в деревню и заночевать там, под крышей, за стенами и у настоящего очага. Никто об этом даже не заикнулся. Спать рядом с выпотрошенным кладбищем и местом тёмного ритуала, не хотелось никому, включая и самого Сабурова.

Поэтому лагерем мы стали прямо в лесу, на небольшой проплешине между елями, в доброй версте от деревни — настолько далеко, чтобы не видеть отсюда даже её силуэта в сумерках.

Костёр развели маленький, едва тлеющий, скорее для того, чтобы согреться и сварить немного каши, чем для света. Ужинали быстро и почти не разговаривая — после всего увиденного за день у людей попросту не осталось сил на разговоры.

Дозорных в эту ночь меняли чаще обычного, но и те, кто по графику должен был отдыхать, лишь дремали вполглаза. После такого дня спокойно спать не получалось ни у кого.

Я лежал, завернувшись в попону, и время от времени машинально прислушивался к фону через камень — хотя кругом, насколько хватало моего ощущения, было совершенно пусто. Ни одного огарка, ни одной слепой искры. Но рука всё равно тянулась к груди снова и снова, будто проверяя, не подкрался ли кто-то незаметно, и я никак не мог заставить себя расслабиться по-настоящему, хотя бы на час.

Ночь, к счастью, прошла спокойно. Просто долгая, вязкая темнота, в которой я то задрёмывал ненадолго, то снова открывал глаза, вглядываясь в неподвижные силуэты елей.

Едва небо на востоке начало сереть, мы уже были на ногах.

Обратный путь дался легче — мы уже знали дорогу и не тратили время на поиски следа. Петри вёл нас напрямик, экономя каждую лишнюю версту.

Шли быстро, почти не разговаривая, и я ловил себя на мысли, что весь отряд, как сговорившись, старался поскорее оставить позади и мёртвую деревню, и кладбище, и три заколоченные избы.

К полудню лес поредел, потянулась знакомая местность, и ещё через час впереди показалась знакомая крыша валуйковского барского дома.

Оставшаяся часть ватаги встретила нас с явным облегчением — видно было, что задержка отряда порядком всех взволновала. На многочисленные вопросы Сабуров отвечал коротко: по следу прошли, нашли два десятка мёртвых стрельцов из Руссы, след потеряли, заночевали в лесу, вернулись.

О наших страшных находках, как и договаривались раньше, молчали. То ли Сабуров не доверял своим ватажникам, то ли доверял, но не всем… Как бы то ни было, я был с ним согласен: о некоторых вещах лучше молчать. Хотя бы для того, чтобы сберечь разум собеседника.

— Всё, — подытожил Сабуров, обведя людей тяжёлым взглядом. — Хватит здесь рассиживаться. Тут ничего нового мы уже не найдём. Переходим к основному заданию: разведке наиболее удобного пути для тракта в Старую Руссу. И я намерен закончить с ним, как можно быстрее. Так что обедаем — и собираемся. Выступаем, как только управимся с лошадьми и припасами.

Сборы много времени не заняли. Те, кто оставался в Валуйках, уже навели некое подобие порядка в барском доме, и после обеда ватага без особой суеты разобрала поклажу, навьючила лошадей, и уже к вечеру мы выступили на запад.

* * *

Следующие полторы недели слились для меня в череду одинаковых рутинных дней.

Мы разведывали местность, прикидывая, где удобнее будет в будущем проложить тракт. Искали броды через речушки, обходили непролазные топи, отмечали для себя удобные стоянки и опасные участки.

Иногда приходилось делать изрядный крюк в обход особенно гиблого болотистого места, и тогда Сабуров чертыхался вполголоса, подсчитывая в уме, во сколько вёрст выйдет будущая дорога, если её прокладывать с учётом всех этих неудобств.

Дважды мы натыкались на одиночных мертвяков, бредущих по лесу без всякой цели, — оба раза управились быстро и без особых хлопот. Один раз, уже под вечер, пришлось спугнуть стаю волков — обычных, живых, оголодавших и осмелевших настолько, что они подошли к лагерю на опасно близкое расстояние.

В остальном дни шли спокойно — насколько вообще можно говорить о спокойствии применительно к тому времени, что я провёл с тех пор, как впервые увидел мертвяка в придорожной канаве.

И вот, наконец, сегодня к полудню мы увидели вдали Старую Руссу.

Город открылся не сразу — сперва над лесом показались дымы, поднимающиеся плотными, неспешными столбами в безветренное небо, и я не сразу сообразил, что это такое, пока Сабуров не пояснил.

Варницы. Соляные промыслы, ради которых город и существовал испокон веков, и из-за которых на гербе у него красовался тот самый чан, оттиснутый на оплавленной пломбе.

Чем ближе мы подъезжали, тем яснее становилось, что Старая Русса — это не Порхов. Город был значительно крупнее, и даже посад был окружён каменной стеной, а не деревянным частоколом. Через равные промежутки вздымались сторожевые башни, и на тех, что ближе к воротам я разглядел жерла пушек.

Вокруг города теснились предместья — слободы, не успевшие поместиться внутри стен, с собственными огородами, банями, кузницами, и над всем этим висел особый, ни с чем не сравнимый запах — солоноватый, дымный, перебивающий даже привычную деревенскую вонь навоза и скотины.

— Город старый, — заметил Сабуров, придерживая коня рядом со мной. — Соль тут варили, говорят, ещё когда в Новгороде вечевой колокол не отлили. С тех пор и стоит, и стены такие не за один год нарастил.

К воротам тянулась изрядная очередь — телеги с дровами и сеном, торговцы с тюками, баба с двумя козами на верёвке, какой-то паломник, устало опиравшийся на посох…

Стража у ворот — несколько дюжих мужиков в кожаном доспехе, с фузеями и бердышами — работала неспешно, придирчиво оглядывая каждого, кто хотел попасть внутрь, и когда очередь дошла до нас, старший из стражников — рябой детина с заметным шрамом на брови — окинул наш отряд таким взглядом, что я даже поёжился. Что, впрочем, неудивительно: с виду мы, должно быть, мало отличались от шайки лихих людей с большой дороги.

Два десятка конных, увешанных оружием, в потрёпанной за полторы недели в лесу одежде, с небритыми рожами, с усталыми лошадьми и притороченными к сёдлам тюками — кем бы мы ни были на самом деле, выглядели мы именно так, как выглядит шайка разбойников, которая только что вышла из леса не с самыми мирными намерениями.

— Кто такие? — буркнул стражник, упирая бердыш в землю и преграждая дорогу. — Откуда, куда, по какому делу?

Сабуров, ничуть не смутившись, выехал вперёд.

— Дмитрий Александрович Сабуров, отставной офицер, при отряде, — представился он тоном человека, которому не впервой объясняться у городских ворот. — Идём из Порхова, по найму у тамошнего исправника — мертвечину гоняем да дороги проверяем. Бумаги есть, коли надобны.

Стражник смерил его взглядом ещё раз, теперь уже чуть внимательнее, явно прикидывая, насколько правдоподобно звучало объяснение.

— Бумаги покажи, — сказал он, наконец, без особой враждебности, но, скорее по обязанности.

Сабуров полез за пазуху, достал подорожную с печатью канцелярии и протянул стражнику. Тот повертел бумагу в руках, хотя, судя по лицу, читал не очень бойко, кивнул напарнику, и тот махнул нам — проезжайте.

— В городе не балуйте, — добавил рябой напоследок, уже без особой строгости в голосе. — У нас тихо. Хотим, чтоб и дальше так было.

— Само собой, — заверил его Сабуров, и мы тронулись дальше под гулкий каменный свод воротной башни, мимо стражи, телег и торговцев, провожавших нас не самыми приветливыми взглядами.

Внутри город оказался плотнее и теснее, чем я ожидал.

Улицы здесь не петляли вольно, как в Порхове, а шли почти прямыми линиями, мощёными где брёвнами, где просто утрамбованной землёй с проложенными поверх досками. Дома стояли впритык друг к другу, в два, а кое-где и в три этажа, с резными наличниками, потемневшими от времени и дыма.

Тут и там попадались лавки с выставленным напоказ товаром — горшки, ткани, какие-то скобяные изделия, — и зазывные крики торговцев мешались с грохотом телег по мостовой и гомоном толпы.

Запах соли преследовал даже здесь, в самой гуще улиц, — не резкий, скорее, просто въевшийся в каждую доску, в каждую стену, в саму атмосферу города. Старая Русса столетиями пропитывалась этим духом, и местные давно перестали его замечать, в отличие от заезжего человека вроде меня.

Один раз пришлось придержать коня, пропуская вереницу телег с мешками — соль везли, судя по всему, прямиком с варниц на торг, и возницы покрикивали друг на друга, расчищая дорогу.

Мы проехали мимо рыночной площади, заставленной рядами навесов, под которыми торговали рыбой, холстиной, глиняной посудой, и в этой пёстрой, шумной толчее мелькали самые разные лица — купцы в добротных кафтанах, мужики в посконных рубахах, какой-то монах с кружкой для подаяний, нищий калека у самого края площади…

Я невольно отметил, что людей здесь было куда больше, чем в Порхове, — и куда меньше тревоги в лицах, словно Старая Русса успела привыкнуть к мертвечине настолько, что перестала шарахаться от каждой тени. Ну, или здесь было настолько спокойно, что мертвяки были не частью окружающей картины, а диковинкой.

В целом, вспоминая жизнь в столице, я больше склонялся ко второму варианту: чем больше город, тем в нём безопаснее.

Сабуров уверенно вёл отряд через путаницу переулков, явно ориентируясь по памяти, и через четверть часа мы выехали к постоялому двору — добротному, двухэтажному, с широким двором для лошадей и вывеской, изображавшей, кажется, рыбу, хотя краска успела облезть настолько, что с равным успехом это могла быть и свинья, и что угодно другое.

Устроились быстро и без особых хлопот — Сабуров бывал в Старой Руссе не раз, и с ватагой, и по прежней службе, потому и знал, к кому стучаться. Хозяин, узнав ватажников, не задавал лишних вопросов, выделил несколько комнат и конюшню, и уже через полчаса я сидел на жёсткой лавке в своей каморке, с наслаждением стягивая дорожные сапоги, успевшие за полторы недели едва ли не намертво прирасти к ногам.

Комната оказалась маленькой, но чистой — топчан с тощим тюфяком, стол, табурет, на стене приткнулась закопчённая лампадка под потемневшей иконкой.

После полутора недель ночёвок на земле, под открытым небом или в наспех сооружённых шалашах, даже такая каморка казалась почти роскошью, и я с трудом удержался от соблазна растянуться на топчане прямо в дорожном платье и проспать остаток вечера без задних ног. Однако на этот вечер у меня были свои, особенные планы.

Внизу в общей зале уже слышался смех и звон кружек — ватажники, дорвавшись наконец до настоящей крыши и свежего пива, не теряли времени даром. Я их прекрасно понимал. Полторы недели в седле и в лесу способны довести до бешенства даже самого терпеливого человека, и сейчас им хотелось одного — отмыться, наесться и забыть на вечер про мертвечину, кладбища, леса и болота.

В дверь без стука заглянул Сабуров — уже переодетый, в чистой рубахе, с явным намерением куда-то немедленно отправиться.

— Дубравин, — сказал он, остановившись на пороге. — Я собираюсь к здешнему исправнику. Хочу поинтересоваться, не пропадал ли у него часом отряд солдат человек в двадцать. Хочешь — пойдём вместе.

Я покачал головой, продолжая возиться со вторым сапогом.

— Устал я с дороги, Дмитрий Александрович, если честно. Да и подозреваю, что разговор у вас с исправником кончится штофом, а то и не одним. А мне сейчас не до того. Задница от седла болит — хоть отстёгивай. Да и охота по лавкам пройтись, посмотреть, чем тут торгуют. Давно я в настоящем городе не был — успел соскучиться по мостовым да вывескам. Так что, если моё присутствие для дела не обязательно, я бы воздержался. Уж не обессудь.

Сабуров фыркнул, но спорить не стал.

— Дело хозяйское, — сказал он, пожав плечами. — Гуляй, Дубравин. Только без приключений мне тут, ладно? Поспрашивай у хозяина, какие тут места приличные, какие нет, и в тёмные переулки в одиночку не суйся — городок хоть и тихий с виду, а народ всякий ночами шастает.

— Обещаю быть самым скучным и примерным ватажником в этом городе, — заверил я его с самым честным выражением лица, на какое только был способен.

Он хмыкнул и вышел, и я ещё какое-то время сидел на лавке, слушая, как его шаги затихают в коридоре.

Я тоже не собирался задерживаться.

Привести себя в порядок после полутора недель в седле оказалось делом небыстрым — пришлось как следует отмыться, переодеться во всё чистое, и тут я, поразмыслив, выбрал не дорожный кафтан, в котором щеголял последний месяц, а партикулярное платье — простое, без особых украшений, такое, в каком меня примут за обычного небогатого дворянина, заехавшего по делам, а не за командира вооружённого отряда, только что вернувшегося из леса. Меньше всего мне сейчас хотелось, чтобы на меня глазели или, того хуже, запоминали в лицо.

Одевшись, я сел за стол, достал письменные принадлежности, ненадолго задумался, а потом обмакнул перо в чернила и принялся писать. На то, чтобы изложить всё, что я хотел рассказать, пришлось извести два листа бумаги, зато я, кажется, ничего не упустил. Закончив, зажёг свечу, нагрел сургуч и запечатал письмо личной печатью.

Вот теперь готово. Можно идти.

Саблю к поясу я всё же пристегнул — без неё дворянину в городе появляться было бы попросту неприлично, да и спокойнее с ней. Терцероль привычно лёг в карман — с ним я не расставался уже давно, и без этой тяжести в жилетном кармане я чувствовал бы себя голым. Мизерикордия тоже привычно отправилась в сапог.

Я бросил на себя взгляд в зеркало и, удовлетворившись увиденным, вышел из комнаты.

В общей зале шумели ватажники, кто-то уже заказывал вина, и шум этот был мне только на руку. К своему удивлению, чуть в стороне я увидел Петри. Приведший себя с дороги в порядок сету сидел у стойки и о чём-то мило общался с помощницей хозяина — дородной девахой, чьи прелести едва сдерживал вырез платья.

Не знаю уж, чего он там ей говорил, но слушала она его с приоткрытым ртом. Я лишь усмехнулся. Ох и Петри, ох и ходок! А так ведь и не скажешь! Готов спорить на пять золотых, что сегодня ночью спальня моего денщика опять будет пустовать…

Спустившись по лестнице, я юркнул в тень и покинул постоялый двор через чёрный ход. Мимо кухни, откуда тянуло жареным луком и хлебным духом, мимо служанки, удивлённо посмотревшей на меня, вышел во двор, а оттуда — в переулок, тесный и кривой, пропахший помоями и свежей соломой.

Вечерело. Тени от домов вытянулись через всю улицу, кое-где в окнах уже зажигали лучины, где-то неподалёку звонко переругивались две бабы, не поделившие место у колодца. Я шёл быстрым шагом, держась ближе к домам, минуя торговые ряды, уже закрывавшиеся на ночь.

Вокруг меня гудела Старая Русса — чужая, незнакомая, дымная, и где-то в этом гомоне мне предстояло найти то, что я искал. Сабуров прав: места здесь были незнакомые, а народ ночами и впрямь мог попадаться разный. Так что лучше бы мне обернуться поскорее.

Я нащупал конверт за пазухой, проверил, легко ли выходит из ножен сабля, и зашагал вперёд, стараясь держаться подальше от любопытных глаз.