Глава 5

В избе Ерофеича было жарко натоплено, пахло грибами и свежим хлебом — Марфа расстаралась несмотря на своё очевидное неудовольствие количеством незваных гостей.

На столе стояли миски с солёными груздями, крынка со сметаной и краюха хлеба. Сабуров, крайне довольный собой, водрузил на стол две бутылки с водкой, принесённые Прошкой, и исправник сразу повеселел.

Вот только нашим планам насчёт спиртного не суждено было сбыться. По крайней мере — сразу. Марфа втянула носом воздух, и решительно погнала нас всех в баню, которую предусмотрительный Ерофеич натопил к нашему возвращению.

Спорить с ней никто не стал — после того, как мы целый день ворочали мертвяков, душком от нас разило соответствующим. Сами-то мы успели принюхаться и привыкнуть, но провонять избу Ерофеича не было никакого резона. Так что исправник отправил урядника за продуманно прихваченной запасной одеждой, а затем мы все начисто отмылись и от души попарились. После чего переоделись и, наконец, вернулись к столу.

Расселись, Сабуров разлил водку по чаркам, не обделив и Ерофеича. Щукин взял чарку, опрокинул, крякнул и потянулся к груздям. Подцепил один, отправил в рот, прожевал и одобрительно кивнул.

— Хорошо…

И мы не могли с ним не согласиться.

Писарь — тощий, бледный юноша, от которого после целого дня среди разлагающихся мертвяков осталась одна тень — разложил на краю стола тетрадь, чернильницу и перья, выпил поднесённую ему чарку, поморгал и почти мгновенно начал клевать носом, подперев голову рукой. Щукин покосился на него и махнул рукой — пусть. Нас и самих банька разморила, но нужно было решать дела.

— Итак, — исправник раскрыл тетрадь. — По нашим подсчётам, мы имеем одну тысячу триста сорок восемь мертвяков.

— Из них — сорок два откормленных и три изменившихся! — тут же вклинился Сабуров, подняв палец. — Один из которых — водитель орды!

— Никакого водителя я не видел, — отрезал Щукин. — Труп опознать невозможно. Там головешка, а не мертвяк. Так что его мы не считаем.

— Как это — не считаем? — Сабуров едва не взвыл. — Как не считаем-то? Он же главная угроза! Он ордой командовал! Почти полторы тысячи голов, Антон Владимирович! Без водителя они бы тут просто бродили, а с ним — шли организованным строем. Как армия натуральная! Это всё равно что генерала на поле боя не считать, потому что мундир на нём сгорел!

— Головы не видал. Опознать не смог. Значит, не считаем, — Щукин, хрустя груздями, продолжал стоять на своём.

— Ох, Антон Владимирович, — Сабуров откинулся на лавке и недобро прищурился. — Нехорошо это. Не по-человечески. Так не делается. Ты ж сам понимаешь: раз так обойдёшь, два, а на третий…

— Ты что ж это, ватажник, угрожать мне надумал? — Щукин поднял глаза от тетради, и взгляд у него был холодный и тяжёлый.

— Ни в коем случае, Антон Владимирович, — Сабуров покачал головой. — Как можно?

Но по глазам его было видно всё, что он об этом думал. Исправник это прекрасно понимал, но лезть в бутылку не стал, чтобы не обострять ситуацию. Занимательнейшая штука — уездная дипломатия.

— Вот и хорошо, — Щукин снова уткнулся в тетрадь. — Итак. Одна тысяча триста три мертвяка обыкновенных. С них и начнём, чтоб не путаться. По семьдесят копеек за голову, это получается…

— Стоп! — Сабуров снова поднял руку. — Антон Владимирович, о каких деньгах мы говорим? О серебре или об ассигнациях?

— Побойся бога, Сабуров! — вскинулся Щукин. — Об ассигнациях, конечно!

— Тогда так дело не пойдёт, — Сабуров покачал головой. — Считай по четыре рубля за голову. И откормленных — отдельно. А по семьдесят копеек ассигнациями ты их сам бить будешь.

— Так тут же количество! — исправник замахал руками. — А в количестве — значит, дешевле. За опт, значит, скидка…

— Антон Владимирович, ты не понимаешь, — Сабуров покачал головой с видом терпеливого учителя, объясняющего неразумному дитяте, что дважды два — четыре. — Это тебе не колбаса. И не крестьяне на ярмарке. От того, что мертвяков больше, их бить легче не становится. Наоборот — сложнее. Тут бы, по-хорошему, наценку ставить, да я уж навстречу иду, за скромность мою благодари.

— Ты меня разорить хочешь, Сабуров? — исправник исподлобья уставился на ватажника.

— Я? — Сабуров побагровел и грохнул кулаком по столу так, что чарки подпрыгнули, а писарь дёрнулся и всхрапнул, не просыпаясь. — Да слушай, можешь вообще ничего не платить! Вот только не жди тогда в следующий раз, что я по первому зову кинусь задницу свою в пекло совать! Сиди в своём Порхове за стенами и жди, пока к тебе такая же орда нагрянет!

— Господа, — сказал я, понимая, что ещё минута — и дойдёт до рукоприкладства. — Зачем кричать? Давайте снизим накал страстей.

Я взял бутылку и разлил водку по чаркам. Подвинул одну Щукину, другую Сабурову. Третью взял сам. Тут же, будто из ниоткуда, возник Ерофеич, сграбастал чарку и снова исчез. Сидеть за столом с господами он на этот раз почему-то не решился.

— Мы так ни к чему не придём, — продолжил я. — Давайте выдохнем, выпьем, закусим и продолжим. Как благородные, воспитанные люди.

Щукин помолчал, потом молча взял чарку и выпил. Сабуров, помедлив, последовал его примеру. Закусили груздями. Некоторое время было слышно только хруст грибов и тихое похрапывание писаря.

Дальше пошло спокойнее. Ну, по крайней мере, поначалу.

— И почём ты откормленных считать хочешь? — Щукин, немного подобрев после чарки, недовольно покосился на Сабурова.

— По обычной таксе. Двадцать рублей за штуку, — Сабуров развёл руками, как будто речь шла о само собой разумеющемся. — Ан нет, постой! Мы ж про ассигнации говорим! Тогда выходит…

Щукин пошёл красными пятнами.

— Ты что же, сейчас мне их по восемьдесят рублей считать начнёшь? — почти взвыл он.

— Ну, заметь, не я это предложил, — Сабуров невинно топорщил усы. — Сам же на ассигнациях настоял…

— Да ты понимаешь, сколько денег это получится⁈

— Вполне справедливая и честная сумма, — невозмутимо заявил Сабуров.

Напряжение в избе сгустилось до такой степени, что, казалось, воздух можно резать ножом. Исправник побледнел от ярости, Сабуров побагровел, и если бы не стол между ними — дошло бы, пожалуй, и до сабель.

Ерофеич, всё это время сидевший в углу, с ужасом наблюдая за происходящим, но исправно выпивая при каждом тосте, тихо встал и бочком выскользнул в сени. Я его не винил. Сам бы последовал его примеру, да только, боюсь, без меня тут не разберутся. Как бабы базарные, честное слово!

Надо было брать дело в свои руки.

— Господа, — сказал я, откупоривая вторую бутылку водки. — Давайте приходить к консенсусу. А то так мы до утра просидим, а водка у нас не бесконечная.

Мой аргумент показался оппонентам достаточно весомым, чтобы спор приостановился. Я снова плеснул по чаркам, все выпили.

Я подождал, пока тепло от водки разольётся по телам и смягчит острые углы, и продолжил.

— У меня вот какое предложение, господа. Все мы понимаем, что бюджет у казны не безграничный. Но и угрозу мы предотвратили серьёзную. Орда в полторы тысячи голов, шедшая на Порхов, вылилась бы, не останови мы её, в такие расходы, что нынешний спор показался бы мелочью. Верно ведь говорю, господа?

Щукин молча кивнул. Сабуров — тоже, с надеждой глядя на меня.

— Потому предлагаю компромисс, — продолжил я. — Вы платите нам за орду серебром, по рублю за голову. Без деления на обычных и откормленных. Про водителя даже заикаться не станем. Честно, просто, по-деловому. И всем хорошо.

Щукин распахнул рот.

— Почти полторы тысячи серебром⁈ Да вы с ума сошли, что ли? Вы хоть представляете, какая это сумма⁈

— На одну тысячу сто четырнадцать рублей меньше, чем если считать по ранее предложенному прейскуранту, — сонно подал голос писарь, не поднимая головы и не открывая глаз. Потом переложил голову на другую руку и снова засопел.

— Да ты ещё куда! — Щукин отвесил писарю подзатыльник, от которого тот встрепенулся, захлопал глазами, непонимающе огляделся — и снова стал засыпать.

Сабуров, набрав полную грудь воздуха, вновь открыл рот.

Спор покатился дальше, и я понял, что конца этому в ближайший час не предвидится. Потянувшись, я встал, размялся и вышел в сени. Хотелось проветриться и подышать воздухом, который хоть и пованивал мертвечиной от леса, но всё-таки был свежее, чем в избе, где трое мужиков уже битый час орали друг на друга, запивая ор водкой.

Но едва выйдя на крыльцо, я услышал яростное шипение.

Марфа, загнав Ерофеича в угол между бочкой и стеной, наступала на него, как полк на редут.

— Сначала вдвоём пьянствовали! — шипела она, упираясь кулаками в бока. — Потом третий появился! А нынче и вовсе четвёртого притащил! Вы чего тут за вертеп устроили, ироды?

— Дак это ж всё исключительно для дела, Марфушка! — Ерофеич прижался к стене, невольно прикрываясь локтями. — Барин наш с большими людьми дела ведёт! Из самого Порхову! А с ними иначе нельзя, ты ж пойми! Надо водочкой размягчить, банькой отогреть, штоб они размякли, значицца! А тогда и дела решать! Это ж всё для общего блага, Марфушка!

— Знаю я твоё общее благо! — Марфа схватила стоявший у стены ухват. — Каждый день с красным носом ходишь, каждый день повод находится!

— Так для всеобщей пользы ведь, голубушка! — не сдавался Ерофеич.

Ну и жук! Нашёл, чем своё пьянство оправдывать, значит! Ишь, делец! Ну, я ему ещё припомню, как мной прикрываться…

— Решит барин вопросы — и заживём, как раньше, а может, и того лучше! — не сдавался Ерофеич. — Ты ж видишь, насколько деревня ожила!

— Ну пусть бы он и решал свои вопросы в барском доме, — не сдавалась Марфа. — А не в избе нашей!

— Да как же он там вопросы решать будет? — всплеснул руками Ерофеич. — И баня там покосилась, и крыша прохудилась — сколько лет там печь уже не топили? Да ещё и полный дом баб да дитятей, какие уж там разговоры серьёзные? И, вообще, глупая ты баба, — тут Ерофеич приосанился и задрал бородёнку, — я ж тут, ващета, первый после барина, если ты забыла! Почти как после бога! Кому, как не мне, гостей принимать? Так что ты, женщина, умолкни и делай, что тебе говорят!

— Ах, баба? Глупая? — прошипела Марфа. — Уж я тебя… Щас я тебе покажу и первого, и главного!

С грохотом покатилось перевёрнутое ведро, что-то стукнуло, шмякнуло, и голос Ерофеича, взвился до фальцета:

— Да ты чего, Марфушка⁈ Да зачем ухватом-то⁈ Я ж как есть говорю, всё для дела!..

Я усмехнулся и вернулся в избу. Кажется, припоминать ему уже ничего и не нужно. Марфа и без меня справится.

В избе, между тем, Сабуров и Щукин продолжали спорить. К этому моменту они успели уже пройти все стадии переговоров — от взаимных обвинений через угрозы и торговлю до ультиматумов и обратно.

Щукин кричал, что полторы тысячи серебром — сумма, которую ему вовек не найти и губернатору не обосновать, Сабуров отвечал, что его ватага рисковала жизнями, и если исправник не заплатит по-честному, то в следующий раз пусть сам берёт саблю и едет бить мертвяков. Тот рубил воздух ладонью и орал, что вот и пойдёт! Всё лучше, чем грабителям всяким платить!

— Грабителям? Это я грабитель? — раненым медведем взревел Сабуров. — Ты ущерб посчитай! Сколько было бы, кабы орда пожрала ещё несколько поместий и к тебе под стены заявилась?

— Да уж явно меньше того, что ты с меня содрать хочешь! Ты на меня, Сабуров, страху не нагоняй! А то я вспомню, что у тебя бумага о назначении Дубравина в ватагу свежими чернилами написана да моей печатью ещё не заверена! А я ведь могу и не заверять! У меня ещё там беженцев с окрестных деревень сидит без счёта, мне ещё и их кормить! Толку с них нуль, а жрут, как кони!

Я навострил уши. Так, а вот это интересно…

— Беженцы, говорите? — переспросил я, усаживаясь обратно за стол.

— Да, — буркнул Щукин, утирая лоб платком. — Как орда появилась — так и идут уже две недели со всех сторон. А бюджет у меня под них не заложен. Чёрт знает, что с ними делать. Пока их выморочными признают, пока придумают, куда девать — они мне весь Порхов объедят…

Я внимательно посмотрел на Щукина, усмехнулся и предложил:

— А давайте я у вас их заберу?

Щукин уставился на меня с непонимающим видом.

— Прошу пардону, Александр Васильевич?

— Людей, говорю, лишних у вас заберу. В счёт части оплаты за орду. Вам — расходов меньше, да и денег меньше искать. А мне — рабочие руки, которых у меня после этой ночи ещё поубавилось. И все довольны. Что скажете, Антон Владимирович?

Щукин крепко задумался. Сабуров молчал и сверлил меня недобрым взглядом. Он явно не понимал, что я задумал.

Для меня же всё было ясно, как день. На ту сумму, что мы хотели, исправника нам не прогнуть. Соглашаться же на его условия — это и правда себя не уважать. Значит, нужно сделать так, чтобы хорошо и удобно было всем. Отдав в счёт моей доли крестьян, исправник избавится от лишних ртов и заплатит за орду поистине смехотворную сумму, за что его, небось, ещё и премируют.

Денег, конечно, хотелось. Ох, как хотелось! Но люди мне сейчас были важнее. Деньги можно заработать, а вот людей посреди мертвяцкого мора взять неоткуда.

Окончательно мы сторговались к тому моменту, когда сабуровская водка кончилась и пошли в ход ерофеичевы запасы, извлечённые старостой из таких закромов, о существовании которых, подозреваю, даже Марфа не догадывалась.

В итоге исправник согласился платить по серебряному рублю за каждую голову, без учёта откормленных и изменённых, но часть суммы отдавал крестьянами, которые вполне официально закрепляются за Малым Днищем и помещиком Александром Алексеевичем Дубравиным.

Под шумок я собирался легализовать и беженцев с Михайлова Погоста, но сейчас об этом исправнику говорить не стал. А то от моей наглости его удар хватит, и всё заново с преемником начинай. А мертвяки к тому моменту уже и сгнить успеют.

На том и порешили. Ударили по рукам, выпили за успех, и, наконец, расслабились. На столе возникла новая еда — Марфа, видимо, смирившись с неизбежным, расстаралась, и к груздям прибавились щи, каша с салом и пирог с капустой.

Пошли шутки, послышался смех, исправник рассказывал про какого-то порховского купца, заложившего дом за долги и спустившего все деньги на бабу, которая, якобы благородных кровей была, а оказалась обыкновенной мошенницей, вильнула хвостом — и только её и видели.

Сабуров хохотал и хлопал Щукина по плечу, и не верилось, что ещё минуту назад эти двое готовы были друг друга удавить.

Писарь спал. Уже даже не всхрапывая — тихо и мирно, уронив голову на тетрадь с подсчётами. Я опрокинул в себя очередную чарку, закусил и почувствовал себя, наконец, полностью удовлетворённым.

И в этот момент в избу вошёл Ерофеич. Я и не заметил, как он ускользнул на улицу, а сейчас он стоял на пороге с таким лицом, что я сразу понял: что-то случилось.

Чёрт подери, смогу я когда-нибудь по-человечески отдохнуть, или это часть моего родового проклятия?

— Ерофеич, — сказал я, опустив чарку на стол. — Чего там?

— Барин, — проговорил он тихо, но тишина эта звучала как-то особенно зловеще. — Там это… Церковники приехали.