Глава 25

Я сидела на подоконнике и чувствовала, как мир вокруг рассыпается на куски. Как ледяная корка на луже, когда по ней бьют каблуком.

В груди было пусто и холодно. Ни страха, ни злости, ни обиды. Только какая-то звенящая, ватная пустота, в которой тонули все мысли. Я смотрела на закрытую дверь графских покоев и пыталась убедить себя, что мне все равно. Ну правда, какое мне дело до того, кто к нему заходит и что ему рассказывает? Что я вообще здесь делаю? Зачем сижу на этом ледяном подоконнике? Чего жду? Как нищенка, ждущая подачку у чужих дверей. Нужно просто подняться и уйти. Прямо сейчас. Встать и уйти.

Но сердце не слушалось доводов разума.

Я представила, как Ингрид сидит в его кабинете — или, может, не в кабинете, а в той самой спальне, где стоит огромная кровать под балдахином — и рассказывает ему, какая я подозрительная. Как я везде сую нос. Как шкатулка барона оказалась под моим диваном. Как я крутилась вокруг трупа. Какая я, наверное, опасная и хитрая.

А он слушает. Кивает. Соглашается.

От этой картинки внутри поднялась такая волна тошноты, что меня снова чуть не вывернуло прямо на пол. Пришлось зажмуриться и сделать несколько глубоких вдохов.

Глупая. Глупая, Натали! Решила больше ничего не расследовать, а как послушная девочка сидеть в комнате?! Вот тебе, получай! Я беззвучно хохотнула. Пока я буду прятать голову в песок, эта шустрая Ингрид обвинит меня во всех грехах. Поверит ли ей граф Поленийский? Не знаю. Я не была ни в чем уверена.

Я уже почти убедила себя в том, что сейчас самое разумное — пойти в свою комнату, залезть под одеяло и провалиться в сон без сновидений. А утром... утром я придумаю, как мне поступить. За ночь все уляжется, мысли успокоятся, чувства остынут. Ничего страшного ведь не случилось. Граф мне никто, он ничего не обещал, ничего не говорил. А если ему хочется проводить время с Ингрид, то кто я такая, чтобы ему мешать? Я просто продолжу свое расследование, только стану более осторожной. Я не дам ни шанса этой пройдохе навесить на меня чужие преступления. Пусть даже не надеется!

И вдруг дверь графских покоев открылась.

Я замерла, прекратив дышать, сжала кулаки. Из комнаты вышла Ингрид. И она... не выглядела счастливой.

Совсем.

Ее лицо было бледным, губы поджаты в тонкую нитку, брови сведены к переносице так, что между ними залегла глубокая складка. Она шла быстрым шагом, почти бежала, и в каждом ее движении читалось разочарование. Нет, даже скорее досада! Глубокая, острая досада, которую она даже не пыталась скрыть. Споткнулась на ровном месте, чуть не упала, выругалась сквозь зубы — и понеслась дальше, к лестнице.

Я выдохнула. В груди разлилось такое облегчение, что голова закружилась. Она не осталась. Она вышла. И выглядит так, будто ей отказали в чем-то важном.

Но тут же следом пришла другая мысль, холодная и липкая. Что Ингрид сказала графу Поленийскому? Ведь она явно наговаривала на меня что-то не очень лестное. Мне так хотелось узнать, что именно.

Я смотрела, как Ингрид скрывается за поворотом лестницы, и едва сдерживала желание догнать ее и как следует расспросить. Вот что думает про меня теперь граф? Поверил ли ей?

И вдруг меня осенило. Я столько думала о преступниках, столько строила версий, но никогда всерьез не подозревала Ингрид. А почему? Почему я решила, что она безобидна? Только потому, что она красивая? Что помогла мне успокоить Ирену? Что говорила мягким голосом и смотрела участливо?

Ведь на самом деле она была любовницей Гронеца, который выглядел как настоящий бандит и, судя по всему, им и являлся. Они вместе приехали в этот дом, вместе что-то замышляли, вместе... что? Его арестовали вместе с перегонщиками, а ее почему-то нет. Оставили здесь. Свободной. И теперь она втирается в доверие к графу, плетет интриги, обвиняет других.

А что, если они с Гронецом действительно украли ту самую шкатулку? Что, если это она убила барона, потому что он что-то видел и пытался ее шантажировать? Леди Новак говорила, что барон кричал на кого-то и угрожал, что «не посмотрит на неприкосновенность». Это могло быть связано с тем, что в империи женщин считали слабым полом, требующим защиты, и барон вполне мог назвать Ингрид «неприкосновенной» — то есть той, кого нельзя трогать из-за ее связей или положения. Или просто потому, что она женщина. Но он угрожал ее интересам. И она...

Теория выглядела вполне реальной и пугающей. И многое объясняла.

А еще Ингрид была хитрой и изворотливой. И я бы это сразу увидела, если бы внимательней наблюдала за ней. Она всегда очень внимательно смотрела и слушала, и мастерски выбирала моменты, чтобы быть удобной и полезной, но не в коем случае навязчивой, совсем, как жена папиного брата. Очень неприятная, кстати женщина. И внешне даже на Ингрид была похожа.

Я вспомнила, как та помогала мне успокаивать Ирену. Какая она была добрая, заботливая, участливая. Глаза влажные, голос дрожит, руки трясутся. Вся полна сострадания, ну чистая сострадательница. И как ловко она потом отвела меня от тела барона, чтобы я не рассматривала улики. А потом совершенно бессовестно побежала наговаривать про меня графу!

А если бы я этого не увидела своими глазами? Она все так же мило бы со мной беседовала, улыбалась, изображала подружку? И при этом искала, в чем бы еще меня подставить?

Вот, хитрая бестия! Она решила обмануть графа Поленийского, чтобы пустить расследование по ложному следу. Нет. Я не могу этого допустить. Я должна ему рассказать. Все. Про свои подозрения, про то, что я видела, про то, что думаю.

Но что я ему скажу? Я закусила нижнюю губу, представляя, как стучусь, он открывает. И я такая говорю: «Граф, мне кажется, что эта женщина плохая, потому что я ревную»? Смешно, жалко и глупо. Мне нужны факты. Реальные, железные доказательства.

Я зажмурилась, пытаясь собраться с мыслями. Я расскажу графу все, что знаю о шкатулке и свои подозрения о ее прежних владельцах.

Я прекрасно помню этот жаркий августовский день. Оставалось всего пару дней до отъезда в академию. Солнце пекло немилосердно, даже в тени было душно. Я зашла в мастерскую отца, хотела забрать кое-какие свои инструменты и получить деньги за заказ, который вчера ему отдала. Мастерская была закрыта, и я спокойно зашла через черный вход. У меня был ключ, на случай если отец уйдет по делам.

Я зашла в мастерскую и тут же почувствовала сильное колебание магического поля. Воздух буквально вибрировал, волосы на руках встали дыбом. Позже отец рассказал мне, что это заказчик, который оказался сильным магом, наложил полог тишины на обе рабочие комнаты мастерской. А потом я услышала истеричный голос мужчины, который требовал, чтобы отец дал клятву сохранить то, что узнает, в тайне.

Я прижалась к стене и замерла. Сердце колотилось где-то в ушах. Я осторожно выглянула из-за шкафа с чертежами и увидела странную парочку. Оба в плащах с капюшонами и под личинами. Личина показывала бородатого здоровяка с огромными ручищами и дородную большегрудую рыжеволосую женщину.

Но настоящие люди под личинами вели себя слишком суетливо, их жесты и движения совершенно не соответствовали выбранным образам. Явные новички в темных делишках. Они выбрали максимально непохожих на себя колоритных персонажей — и теперь выдавали себя с головой каждым движением. Чувствовалось, что ростом мужчина был ниже здоровяка, и уверенной наглости ему не хватало. А аристократические жеманные манеры леди выглядели дико и смешно в исполнении грубоватой дородной бабы.

Любой здравомыслящий человек сразу бы заподозрил эту парочку в дурных намерениях. Приличные люди в личинах не ходят, а неприличные выбирают максимально обычных, незапоминающихся персонажей, внешне не сильно от себя отличающихся.

А еще неопытность преступников выдало неумение брать клятвы. Иной барыга, который приходил к отцу на консультацию с уникальной ворованной вещью, умел обеспечить себе защиту по высшему разряду. Этот же неизвестный маг накрутил на клятву столько кар за разглашение тайны, что хватило бы на десятерых, но совсем забыл добавить стабильную закрепляющую печать. Довольствовался простым замочком, который отец потом скинул одним движением.

Но хоть и избавился от клятвы, отец все равно не рисковал никому рассказывать об этих клиентах. И мне приказал унести все, что услышала, с собой в могилу. Он сказал, что к нам приходили такие люди, против которых даже полиция бессильна.

Все время, пока мужчина и женщина были у отца, я тихонько просидела в углу за шкафом с чертежами, боясь пошевелиться. Потому что то, о чем они беседовали, было слишком страшно.

Мужчина подал отцу какую-то вещь и попросил открыть. Отец рассмеялся — сухо, безрадостно — и сказал, что демонский артефакт слишком голоден, и он не желает кормить его своей душой и магией.

А потом отец рассказал им о древней демонской шкатулке. И о «Жатве душ».

От ужаса меня трясло. Я хотела зажать уши ладонями, но не смела шевелиться, чтобы не выдать своего присутствия.

Особенно жутко было слушать о том, как древний артефакт нужно время от времени кормить, давая его в руки непосвященным людям. Как барону Новаку, который сунул руки куда не следовало и поплатился жизнью.

Отец говорил много. Намного больше, чем я хотела бы услышать. Чувствовалось, что он знает еще больше. Когда позже я спросила откуда, то узнала одну страшную семейную тайну. Мой предок был тем самым безумцем, который принес в наш мир эти шкатулки. Во время Войн Разлома.

После победы сторонников императора мой предок был объявлен бунтовщиком и казнен как предатель. Как говорили, все шкатулки были уничтожены, но теперь выяснялось, что не все. А наш род лишили титула и земель. Кое-что тогда удалось спасти, на эти деньги мой прадед открыл первую артефактную мастерскую. Отец еще обещал, что через пару лет покажет нашу скромную библиотеку, где хранятся записи тех времен.

В тот момент артефакт меня, конечно, поразил, но я честно постаралась о нем забыть. Слишком страшно было о таком думать. А люди, которые его принесли, были еще страшнее.

Пару месяцев я со страхом листала газеты, в поисках жутких происшествий. Все ждала, что где-то случится массовое убийство, «жатва». Но все было тихо. И я успокоилась. Забыла.

Но теперь... теперь каждое слово отца всплывало в памяти с пугающей ясностью, будто он говорил это только вчера.

Отец объяснял им, как активировать шкатулку. Говорил о жертвоприношении, о том, что для полной силы нужна «жатва» — много жизней, много душ, собранных в один миг. Лучше всего — в момент массового скопления народа. Например, на балу. Или в театре. Или в соборе во время службы. Тогда энергия получается особенно сильной, чистой, питательной для артефакта.

Он рассказывал страшные вещи, которые я с радостью бы забыла, но память, как назло, цеплялась за каждое слово, каждую деталь. Видимо, отец специально заставлял меня запоминать — на случай, если что-то пойдет не так.

Когда посетители ушли, отец велел мне выбираться из укрытия. И предупредил, чтобы я не смела никому рассказывать о том, что слышала. Я спросила, почему он помогает таким людям. Он сказал странную фразу: «Я делаю это ради близких». Тогда я подумала, что речь о деньгах — ему хорошо заплатили, а нам всегда нужны были деньги. Но теперь...

Сейчас я понимаю, что они шантажировали его нашими жизнями. Этим людям было нужно, чтобы отец рассказал им о шкатулке. И он рассказал. Сомневаюсь, что они пощадили бы нас, если бы он отказался. Такие никого не щадят.