Глава 28

Граф Поленийский ушел, плотно закрыв за собой дверь, и я осталась одна в этих роскошных покоях. Камин почти догорел, угли мерцали багровым, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени. Я забралась под тяжелое пуховое одеяло, укуталась с головой и закрыла глаза.

Сон не шел.

Мысли беспокойно метались вокруг подлой Ингрид. У меня перед глазами стояло ее бледное, разочарованное лицо, когда она выходила из покоев графа. Ее досада, которую она даже не пыталась скрыть. Эта женщина явно не из тех, кто успокоится после первой неудачи. Я была уверена, что Ингрид будет очернять меня и дальше, подставлять, нагромождать настоящие или поддельные улики. И в конце концов повесит на меня всех собак. Я чувствовала это нутром.

Безусловно я доверяла графу. Он был героем не только на газетных полосах, но и в жизни вел себя очень достойно. Я убедилась в этом сама. А еще я… я просто верила ему. Но вот Ингрид! Этой стерве я ни на волосок не доверяла. Огюст мужчина, умный, героический, но мужчина, а она хитрая и подлая женщина. Да к тому же красивая, и умелая. Она как посмотрит на него своим особенным взглядом, и все — Огюст тут же поглупеет! Совсем как жена дяди. Вот умный же мужчина, но его юная жена!

Я решила, что должна присмотреть за конкуренткой. Просто последить. За ней и за мужчинами. Вдруг она начнет обхаживать кого-то еще? Или, наоборот, кого-то запугивать? Знание — сила, как любил повторять отец.

С этой мыслью я и провалилась в сон.

После всех сегодняшних треволнений, мне закономерно приснился кошмар. Такой яркий и осязаемый, что я не понимала, что сплю.

Граф Поленийский стоял в центре холла, только был совсем не похож на себя. Он стал огромным, зеленокожим, с длинными, страшными руками, заканчивающимися когтями, совсем как у орков. Настоящее чудовище.

Все вокруг разбегались в панике. Я видела вытаращенные глаза мадам Фрежюс, её рот, открытый в беззвучном крике. Ингрид визжала, отступая к стене, её красивое лицо исказилось гримасой ужаса. Сестры-торговки Катрина и Лиссандра лежали в обмороке на полу, их кружевные юбки разметались по полу, как крылья подбитых птиц.

А зеленокожее чудовище стояло посреди этого хаоса, и от него исходила такая мощь, такой ледяной, нечеловеческий холод, что по коже пробегали испуганные мурашки. Но было странно, что я боялась не его, а за него.

Потому что я знала, что внутри этого Огюст Поленийский. Тот самый некромант, который прижимал меня к себе в темноте шкафа, у которого я только что плакала на груди. Того, кто сказал: «Не бойся, птичка! Никто тебя не тронет». Его прежние ледяные глаза смотрели на меня с непривычного зеленого лица.

Я сделала шаг. Потом еще один. И протянула ему руку.

И он взял ее своей огромной, когтистой, страшной лапой. А потом мы шагнули в стену дома, и стена расступилась, превратившись в светящийся, мерцающий портал. И там, в этом свете, не было ни страха, ни боли, ни одиночества...

Я проснулась от того, что сердце колотилось где-то в горле, а на лбу выступила холодная испарина. Комната была залита блеклым, сероватым светом, пробивающимся сквозь тяжелые портьеры. Я села, потерла лицо руками, пытаясь прогнать остатки сна.

Что это было? С чего бы мне такое привидеться? Наверняка ни к добру. Орки просто так не снятся. Мне бы сейчас Клару сюда, вот бы она мрачных примет придумала к такому сну!

Я улыбнулась и пошла умываться. Переоделась в единственное чистое платье, которое нашла в шкафу. Кто-то предусмотрительно оставил там несколько женских вещей. Поправив неаккуратно стянутую шнуровку, я вышла в коридор.

Как ни странно, но внизу, в гостиной, уже собрались все оставшиеся пассажиры карет. Я вошла в знакомое помещение, чувствуя на себе взгляды, и с каждым шагом понимала, что проспала что-то важное.

Оказывается, я проспала завтрак. И совсем скоро должен был быть обед. За окнами по-прежнему бушевала метель, и время определить было невозможно. Клубящаяся за стеклом сплошная белая пелена, даже не давая понять, день сейчас или вечер.

В гостиной царило уныние.

Мадам Фрежюс сидела в углу, поджав губы, и не сводила взгляда с двери. Лиссандра и Катрина примостились рядом, как две бледные тени, и о чем-то шептались, то и дело поглядывая на выход. Зато Никиас Ворон сидел на подоконнике, болтая ногами, и смотрел на всех с выражением то ли скуки, то ли презрения. Гастон Элерой, маг жизни, расположился в кресле у негорящего камина с книгой в руках, но, казалось, не читал, а просто ждал. Кучер Ефим стоял у стены, переминаясь с ноги на ногу, и тяжело вздыхал.

Я скользнула к свободному стулу в углу, подальше ото всех, чтобы удобнее было наблюдать. Но не успела я устроиться, как Ингрид подхватила свой стул и поставила его прямо рядом со мной.

— Натали, дорогая, — пропела она, усаживаясь и поправляя юбки. — Как спалось? Выглядишь отдохнувшей.

Я скрипнула зубами. Дорогая? Мы перешли на «дорогую»?

— Спасибо, хорошо, — ответила я односложно, уставившись на носки своих туфель.

— А не кажется ли тебе странным, — продолжала Ингрид, не замечая моего тона, — что метель не прекращается так долго? Второй день уже. Разве это естественно?

— Сейчас зима, — пожала я плечами. — Метелям и положено мести. Особенно в этих краях.

Кучер Ефим, услышав наш разговор, оживился.

— Вот раньше, — начал он, почесывая затылок, — бывало, такие метели мели, что у-у-ух! По неделе сидели дома. А то и по две. Лошадей заносило по самые уши, а мы...

— А великаны в те времена по дорогам не ходили? — перебил его Никиас Ворон с усмешкой. — Или первородные эльфы?

Кучер обиженно замолчал, покраснел и отошел к окну. Я покосилась на Ворона. Нахал. Но, кажется, сегодня он был не в духе, потому что продолжать не стал.

Я оглядела комнату и вдруг заметила, что кого-то не хватает.

— А где баронесса Новак с дочерью? — спросила я тихо у Ингрид.

Та вздохнула, изображая сочувствие.

— Бедная Летиция, ей нездоровится. После всего, что случилось... вы же понимаете. Она в своей комнате, отдыхает. Дочка с ней. Я, кстати, собиралась навестить их после обеда. Может, пойдете со мной? Ей будет приятно.

Я кивнула, но про себя подумала, что лучше останусь здесь. Мне нужно было наблюдать. Следить за мужчинами. Вычислить того, кто мог быть владельцем шкатулки. Того, кто был в мастерской отца.

Дверь в столовую отворилась, и вошел капитан Верн — хмурый, красный, с каким-то лихорадочным блеском в глазах.

— Когда уже можно будет заняться чем-то нормальным? — спросил у него Элерой, откладывая книгу. — Карты, например? Время идет очень медленно, развлечений нет, а мы тут сидим как в тюрьме.

Капитан Верн резко обернулся к нему, и его лицо перекосилось.

— Разве смерть барона Новака не развлекла всех достаточно? — рявкнул он так, что в гостиной повисла гробовая тишина. — Или вам мало одного трупа, господин маг?

В комнате началось возмущение. Мадам Фрежюс ахнула и прижала руки к груди.

— Как вы смеете! — заверещала она. — Такое кощунство! Я буду жаловаться! Я...

— Жалуйтесь, — перебил капитан, и его голос вдруг стал тихим, почти ласковым, отчего стало еще страшнее. — Жалуйтесь императору, мадам. А жалобу подадите вместе с прошением о помиловании вашего младшего сына. Того самого студента, который сидит сейчас в столичной тюрьме и готовится к казни. Надеюсь, его величество будет в благодушном настроении.