Глава 12

– Это потому что мы заговор не сказали и клад не зааминили! – вздыхал Хоропун.

– Ты, дурак, виноват – зачем ойкал? – злобно отвечал Демка. – Или тебя мамка в детстве не била за это? Вот и сглазил наше серебро. Мне Мавронья за каждый «ой» подзатыльник отвешивала – отучила. Молчать надо было!

– Это верно – молчать! – покаянно вздыхал Хоропун.

Что уж тут спорить?

Легче было думать, что они по небрежности упустили счастье, позволили серебру превратиться в гнилые листья, чем что все это был один морок и они, как два помешанных, ползали по земле и совали за пазуху всякий лесной мусор…

Два приятеля сидели на опушке, глядя, как сумежские девки водят первый в это лето хоровод. Девки светились от предвкушения летних игрищ, но оба ловца счастья смотрели на них, как на пни горелые. Всеми их мыслями владела вчерашняя неудача. Демка забыл свои сомнения – уж очень хорошо помнилось ощущение холода и тяжести серебра в руках. Хоропун, чучело, своими «ой» и болтовней сглазил клад, а ведь был уж в руках! За пазухой! Сейчас бы все Сумежье вокруг них толпилось, дивясь удаче. А теперь сидят, усталые, как черти, кости ломит, а в руках по-прежнему пусто. Да еще и Хоропуна домашние чуть не побили. Когда тот наконец собрался с силами выползти из кузницы и наткнулся на них, ведущих свою Пеструху и овец в стадо, Хриса и Агашка вдвоем на него напустились. У кого же это он, блудоум такой, ночевал, у какой зазорной бабы? От блудни на заре воротился, и не стыдно жене в глаза смотреть? И пошли, и пошли… Демка малодушно бросил приятеля и сбежал, радуясь, что у него такого хоть «счастья» нет. Помочь тут нечем: начни они рассказывать про клад, и ему веры будет не больше, чем Хоропуну. Лучше уж не срамиться.

С Егорьевым днем началась Зеленая Пятница – пять праздничных дней в честь наступившего лета. Назавтра отмечали Весенние Деды. С утра всякая семья ходила по могилки к своим дедам на кладбище близ Сумежья, и далеко разносились пронзительные вопли окликания покойных – чтобы на том свете услышали. Вечером мужчины собрались на опушке у бора Тризна. Развели костры, зарезали трех барашков, отнесли головы и ноги к ближайшим курганам, а мясо стали жарить. Сидели на расстеленных кошмах, передавали по кругу ковши пива. Пришел и Егорка-пастух: крепкий старик с дубленым лицом и седой бородищей кустом. При нем и здесь был батожок и две серые желтоглазые собаки; они так точно выполняли его приказы, отдаваемые взглядом, что казались продолжением его самого. Скотина, сегодня второй день выгнанная пастись, его присмотра не требовала: по его зову она к вечеру собиралась сама, и никакой лесной зверь ее трогал. Обычно пастух почетом не пользуется: на должность эту берут или подростков, или маломощных стариков, или каких увечных, или дурачков. Своего пастуха сумежане весьма ценили и уважали за особое умение договариваться с лесными хозяевами и сберегать стадо. Егорку никто не помнил молодым: даже нынешние старики застали его уже седобородым, семьи и родных у него никогда не было, в летнюю пору он жил в избенке на краю выгона. Считался в самых «знающих» людях в волости, и к нему приходили за помощью даже издалека, если в лесу пропадала скотина или люди.

– Как ты, Егорка, выучился так ловко скотину водить? – с завистью расспрашивали пастуха молодые мужики. – Сидишь тут себе, пиво пьешь, пирогом заедаешь, а коровы сами по себе гуляют.

– А вот так! – охотно рассказывал Егорка. – Семи лет я сиротой остался, в девять послали меня с пастухами. А коров тогда было людно в Сумежье – десятков пять или шесть. Два дня сходил со мной старый пастух, дядька Вертяй, а на третий послал меня одного. Мне боязно – как я один такое стадо уберегу, малец? Сижу, реву, что твоя корова. Глядь – идет из лесу седенький старичок. Спрашивает: чего ревешь? Я ему: боюсь, мол, коров не уберегу, меня вздуют. Он спрашивает: а хочешь пастухом быть? Хочу, говорю, чем же мне еще кормиться, сирота я. Ну, говорит, дай мне твой поясок. Дал я ему. Он его взял, пошептал над ним, мне назад дает. Вот, говорит, утром распускай – коровы разойдутся. Вечером затяни – сойдутся назад. А на ночь сымай. Он ушел, а мне любопытно: затянул поясок. Коровы из лесу ко мне бегом, как лоси, ломятся, чуть самого не затоптали. Так и делаю с тех пор.

– А где ж тот поясок?

– Да вот он! – Егорка показал на полураспущенный пояс поверх своего серого кожуха, волчьим мехом внутрь. – Берегу. Только такие пояски на одно лето даются, а чтобы давались, надо послужить… Зимой послужить…

Кому и как послужить – спрашивать не посмели.

Дед Овсей играл на гуслях и пел стари́ны про то, как в былые времена на землю Новгородскую делали набеги литовцы.

Несмотря на предостережение дяди-короля, что, мол, «счастлив с Руси никто да не выезживал», отважные братья снаряжаются и едут, разоряют три села и берут в полон родную сестру князя Игоря с двухмесячным младенцем-сыном.

Попечалившись, князь собирает войско, отобрав самых лучших витязей, и велит им ждать, когда трижды прокричит черный ворон на сыром дубу.

Одно чудо вызвало другое: двухмесячный младенец догадался и сказал матери, что этот горностай – не иначе как родной его дядюшка. Братья Ливики пытались зашибить горностая «шубонькой соболиною», да не вышло.

Дружина княжеская услышала призыв, а оружие литвинов оказалось не годно и даже кони без голов. И расплата за набег не заставила себя ждать:

Сказание это все в волости знали, но слушать никому не надоедало. Немыт и Савва, как обычно, заспорили, было богатырей в князевой дружине семь или двенадцать.

– Были те богатыри: Стремил, Радобуд, Борыня, Велебой, Станиша, Гвоздец да Деревик! – твердил Немыт. – Я от деда знаю!

– Плох был твой дед, беспамятлив! Забыл он еще пятерых: Теребец, Березовец, Вязник, Твердята да Воймир! – возражал Савва. – По ним и деревни названы: Твердятино, Воймирицы, Березовцы, Вязники! Деревни есть, а ты говоришь, богатырей нет!

– А еще был Буян-богатырь, от него наша деревня зовется Буйново! – встревал еще кто-то.

– Много вы знаете! – не сдавался Немыт. – Умных бы людей послушали! Теребец – это названа деревня потому, что там лес сводили под пашню – теребили, знать. Березовцы да Вязники – березняк да вязы росли! Воймир да Станиша – бог их весть, кто они были, а ты сразу – Игорев богатырь!

Поднялся шум. Всякой деревне хотелось иметь почетное основание от Игорева богатыря, и давно уже велось, что Игорева дружина прирастала новым витязем с появлением каждой новой деревни. И у каждой ведь находился могильный холм поблизости, под каким тот самый богатырь погребен!

– Будет вам! – унимал их Арсентий, слушавший эти споры каждый год. – Расскажите лучше, чем наши богатыри славны! Для дедовой славы мы тут собираемся, не для споров!

– А то подерутся еще сейчас – бороды седые в клочья! – негромко хмыкнул Трофим; человек приезжий, родом новгородец, он не принимал местные предания близко к сердцу.

– Спой нам, дедко, про князя Игоря и жену его, – попросил Павша.

Демка невольно вскинул голову. Он, как бездетный вдовец, почетом не пользовался, сидел на дальнем краю поляны, перед стайкой парней-женихов, и разговоры в кругу больших людей едва мог расслышать.

Овсей охотно взялся за гусли. В существовании Стремила-богатыря никто не сомневался, его могилу в бору Тризны даже могли показать точно. Старик начал петь: как ехал Стремил-богатырь по чисту полю, наехал на шатер высокий, зашел в него и заснул крепким сном. Вдруг услышал стук да гром: мать сыра земля колебается, реки синие колыхаются, леса дремучие к земле приклоняются. Едет к нему богатырь выше леса стоячего, ниже облака ходячего. Влез тогда Стремил-богатырь на высокий дуб и там затаился. А тот витязь был сам Игорь-князь, и вез он с собой жену, Талицу, деву красоты невиданной. Зашли они в шатер, поели, попили, Игорь-князь лег и заснул, а жена пошла по берегу озера прогуляться. Увидела на дубу Стремила-богатыря, стала его сманивать, желая с ним блудное дело сотворить. Грозила, что иначе пожалуется Игорю-князю, будто Стремил ее силой взял. Согласился он, сошел с дуба, и сотворил они, что надо. А потом спрятала Талица Стремила в седельную суму. Пробудился Игорь-князь, сел на коня, жену позади себя посадил. Поехали дальше, да стал конь его богатырский спотыкаться. Начал его князь плетью шелковой промеж ушей охаживать, конь и пожаловался: и двоих-то везти тяжело, а теперь троих везу! Вытащил Игорь Стемила из седельной сумы, вызнал, как все было, схватил жену свою да и бросил оземь. И где расшиблась она – стала река Талица, потекла в Игорево озеро. А со Стремилом Игорь побратался, и стал тот в дружине его первым богатырем…

Сказание это в Великославльской волости знали давно: нынешние деды слышали его от своих дедов. Но теперь сумежане переглядывались, на лицах отражалось опасливое недоумение. Уж не эту ли Талицу вынесло в домовине из озера? Не для нее ли часовню возвели? Но будь она блудлива, не стал бы бог ее прославлять нетленностью, не дал бы силы творить чудеса исцеления. Стало быть, лжет старинная песнь? Об этом вслух сказать не смели, и многие бросали тревожные взгляды в ту сторону, где стояла новая часовня над девой в домовине. Ну как услышит, разгневается… Гнева же ее боялись – не одному Демке немилость Талицы-Евталии принесла тяжкую болезнь. В ее власти и хворобу навести, и исцелить, не зря все бабы за «святым песочком» бегают.

Демка, слушая песнь, все больше мрачнел. Он-то верил, что так все и было. Та блудливая дева смеялась в его снах, просила поцелуев, сулила женитьбу с богатым приданым. Да как бы ее приданое не оказалось той же цены, что вчерашний клад…

– Демка, слышь! – раздался рядом тихий шепот.

Повернув голову, Демка увидел рядом Хоропуна: тот тихонько подкрался к нему на полусогнутых, пока все слушали.

– Давай отойдем. – Приятель кивнул на опушку. – Расскажу что!

Без охоты Демка согласился: тихонько поднялся и отошел шагов на семь, чтобы не мешать певцу. Они снова присели на землю, выбрав клочок сухой земли с мхом и хвоей, уже чуть нагретый солнцем.

– Чего ты тут лазишь?

– Слышь, я к Егорке тишком подкатился, – зашептал Хоропун. – Расспросил его. Бывает, мол, люди клад найдут, а он всякой дрянью рассыплется – что делать, чтобы не рассыпался? Он сказал, надо заговор сказать, сильное слово, мол. Я говорю, это дело верное, да только кто такой заговор знает? Он говорит, я знаю. Не хотел говорить, да я его уломал! Там зачин обычный: пойду перекрестясь… Потом так: на синем море есть остров, на острове бел горюч камень, как камне сидит Михаил Архангел, Пресвятая Мати Божия Богородица, Спас-Спаситель, Кузьма-Демьян, кормилец святой, и бог Мамонтий…

– Это что же за бог такой – Мамонтий? – изумился Демка.

– А я почем знаю? Егорка так сказал – стало быть, есть и такой. И говори: благословите меня в божий лес идти, клады брати, и чистое золото, и светлое серебро, и каменья самоцветные. И поставьте, мол, вокруг моего клада и меня, раба божия, тын булатный от земли до неба, от востоку до запада, и покрывает тын булатный медным небом, и запирает тын булатный девятью ключами… нет, тридевятью ключами. И относит на святое окиян-море, и мечет ключи золотые во святое окиян-море. Есть в окияне-море Кит-рыба, выходит, ключи пожирает и уходит Кит-рыба… и уходит… Кит-рыба под белый горюч камень… И Мать Пречистая Божия Богородица… и бог Мамонтий… или Мамонтей…

Окончательно запутавшись, Хоропун умолк.

– Сам ты бог Мамонтей! Чего-то ты, брат, перепутал все, – хмуро сказал Демка. – Вздор какой-то получился. Кит-рыба… Мы ж не рыбу ловить собрались!

– Да нет, Кит-рыба ключи золотые бережет, чтобы никто силу того заговора не превозмог!

– И царь водяной с ней! – отмахнулся Демка. – Теперь-то шиш толку от того заговора, ушел к лешим наш клад.

– Так надо ж сызнова пойти! В другой раз уж не упустим!

– Ты рехнулся? Другой раз через тридевятьдесят лет будет!

– Сам дурак! Пока Зеленая Пятница – сила держится, нынче ночью клад опять покажется. Пойдем, а? В другой-то раз мы уж не упустим!

– Да иди ты на хрен! Я ученый, больше в эти блудни ты меня не заманишь! Голым родился, гол и умру!

Но Хоропун настаивал, и постепенно Демка сдался. Не столько уже серебро, сколько азарт его манил – хотелось утереть нос судьбе, что поманила и насмеялась.

– Тебя из дома-то отпустят? Небось и так жена за ночную отлучку побила.

– Не побила! Пусть только сунется – я ей сам… Вот принесу клад – они все своей бранью подавятся, и Агашка, и Хриська, и сам Вуколка с ними! – Хоропун с досадой покосился на тестя, сидевшего со старшим сыном в почетной части собрания, неподалеку от Арсентия и Трофима. – Ишь, вытаращился…

Решили не откладывать: Хоропун боялся до завтра забыть заговор, а еще надеялся, что в вечер законной мужской пирушки его дома не так сильно будут бранить за отлучку. Скажу, мол, у Демки ночевал… За последнее время Хоропун уже две ночи провел не дома – когда после встречи с покойницей остались у Куприяна и вчера, когда искали клад, – и Агашка утвердилась в мысли, что муж нашел себе какую-то блудню-полюбовницу, и скорее всего, в Барсуках. Демка шашни завел с Устиньей, и этот за ним хвостом тянется, как она твердила матери и невесткам.

Гулянья у Тризны заканчивались поздно, когда половина уже заснет, а половина начнет стучать зубами от ночного холода – все-таки лето едва на пороге. Разожгли большой костер, пламя рвалось в вышину. Хмельные мужики завели песни, начались пляски с топотом и свистом. Пользуясь сумерками, Демка и Хоропун отступили в лес и скрылись с глаз. Сами были почти трезвы: хоть и жалели об упущенном случае налиться медовой и березовой брагой по уши, клада хотелось больше. Вчерашняя лопата так и лежала в кустах, где Хоропун ее оставил, – прихватили на случай, если новый клад покажется под землей.

Ободренные опытом, шли вокруг озера быстрее и почти не глядели по сторонам. Сумерки густели, начал накрапывать дождь. Ноги скользили по влажной грязи.

– Худо дело! – бормотал Хоропун, надвигая шапку ниже на глаза. – От дождя все по избам разбегутся, меня дома хватятся…

– А мы скажем, что у Егорки сидели, заболтались, – отмахнулся Демка. – Не ворочаться же назад. Ругать не станут – у Егорки какие же бабы?

Ради дождя невольно ускорили шаг и на вчерашнее место пришли, еще пока не совсем стемнело.

– Куда дальше-то? – пробормотал Хоропун, завидев знакомый еловый выворотень. – Это ж здесь было, да?

Пока Демка в раздумье озирался, Хоропун прошел к выворотню и стал, наклонившись, осматривать землю. Везде видны были следы вчерашних поисков, но ни кусочка серебра он не углядел. Демка нагнал его, придержал за рукав и шепнул:

– Твой заговор-то когда читать надо? Как клад увидишь или сразу?

– А леш… Бог Мамонтий его знает! Егорка не сказал.

– Что же ты не спросил?

– Не догадался…

– Не догадался! Знахарь из тебя, как из крота епископ!

– Сам ты кро… Тихо! – Хоропун судорожно вцепился к Демкин локоть. – Гляди…

Они стояли на том месте, где в первый вечер заметили свечение. Земля под ногами была темна, но впереди, в зарослях, шагах в двадцати, появилось знакомое сияние. Как зачарованный, Хоропун подался к нему. Демка пристально глядел, не сходя с места и держа молот наготове.

Свечение из-под земли усиливалось. Словно росток, пронзающий лесной сор, поднялся серебристый луч и на глазах у изумленных ловцов превратился… в девку. В чем-то белом, с распущенными светлыми волосами, она стояла, приложив руки к груди, и застенчиво взирала на мужчин. С игривым вызовом склонила голову, а на призрачном личике с острыми чертами было такое выражение, будто сейчас прыснет от смеха.

– Ой, де… – хрипло начал Хоропун, но тут Демка, неслышно подошедший сзади, крепко закрыл ему рот своей грубой ладонью.

Хоропун дернулся, но тут же сообразил – не болтать и тем более не ойкать! – и затих. Девка слегка пошевелилась и улыбнулась им. А Демка лихорадочно прикидывал: кто это? Навка из озера? После Егорьева дня они уже могут выходить из воды и появляться среди людей. Или все же клад? Клад чем хочешь может показаться – и девкой тоже.

Хоропун двинул его локтем в грудь. И Демка вспомнил про молот. Сделал плавный шаг в сторону от Хоропуна, чтобы не мешал, поднял молот…

Девка так шустро прянула в заросли, что он почти не успел этого заметить, – только белый сполох мелькнул.

– Давай! – шепотом закричал Хоропун. – За ней!

Демка уже и сам прыгнул вперед – оборотня-клад нужно ударить, иначе не получишь ничего. Обогнул выворотень и заметил девку в зарослях. Туда кидать молот было бессмысленно – запутается в ветвях, ищи потом. Кинулся вперед, с треском вломился в кусты, споткнулся, прикрыл рукавом лицо от веток, вырвался, снова глянул. Девка стояла в десяти шагах, подняв голову и заливаясь беззвучным хохотом. Все ее тонкое тело содрогалось, и с нее, как осенние листья с осины, сыпались серебряные шеляги.

Значит, не навка, это и есть клад! Демка ринулся к ней – она пропала. Лихорадочно завертел головой, отыскивая – увидел, как за толстой елью мелькнулось что-то белое, но уже не впереди, а позади!

Неладная сила – мечется блудячим огоньком, а гнаться за ней приходилось на обычных человеческих ногах.

– Вон она, вон! – кричал где-то невидимый Хоропун, позабывший, что надо молчать. – Бей скорее, уйдет!

Непонятно было, где это «вон», но Демка ясно видел, как шагах в десяти от него убегает белая женщина. С треском она ломилась сквозь кусты, даже, кажется, взвизгнула. Рыча в азарте, Демка пробежал еще несколько шагов, вырвался на прогалину, поднял молот над головой, крутанул… Девка обернулась, взвизгнула так, что резануло по ушам, пригнулась, прянула в сторону… Молот, уже отпущенный в полет, ударил ее в плечо сзади – и девка упала!

– Есть! – рявкнул Демка. – Наша!

И кинулся к ней. Где там этот чертов Хоропун, пусть скорее бубнит свой заговор, пока опять серебро не стало всякой дрянью!

На полпути к упавшей Демка вдруг осознал: она не рассыпалась грудой серебра, свечение исчезло. Упавшая слабо шевелилась, зато вопила. Демка упал на колени возле нее и вцепился в пленницу. И тут разобрал, что такое она кричит.

– Божечки! Не убивайте! Миленькие! Не буду больше! Не губите!

Голос был знакомый… Под руками ощущалось обычное человеческое тело в обычной одежде.

– Ты кто? – крикнул Демка, вглядываясь, но под сбившимся платком не мог рассмотреть лица, видел только вопящий рот. – Отвечай, ляд тя бей!

– Яааа…. Аааа…

Сзади раздался треск веток и топот – это примчался Хоропун, ломая заросли, будто лось.

– Поймал?

– Да вот – поймал чертовку какую-то! Ничего не разберу!

– Чер… – Хоропун тоже встал на колени, протянул руку к платку…

И вдруг рявкнул:

– Агашка! Ляд твою мать, Агашка, ты!

– Не убивайте! – верещала пленница. – Миленький… Хоропушенька… Не губите душу мою! Ничего отцу не скажу! Браниться не стану! Хоть ты со всей деревней блуди! Прости меня, дуру ревнивую! Миленький… отпустите… Ой, больно! Руку мне сломал, бесомыга! Чуть насмерть не убил!

Хоропун сдвинул платок с ее лица на маковку. Перед ними билась на мху, силясь подняться, его собственная жена – растрепанная, перепуганная, с искаженным от боли лицом.

– Агашка! – Хоропун взял ее за плечи и хотел потрясти, но она закричала так истошно, что он в испуге выпустил. – Ты как сюда попала? Какой встрешный бес тебя принес?

– Может, это не она! – Демка придержал его руку. – Может, опять нас морочит?

– А вот дай-ка ей молотом как следует! – в досаде велел Хоропун. – Посмотрим, не рассыплется ли!

– Не надо! Не бей! Христом богом! Да вы уж зашибли меня! Молотом! Демка, убивец! Все руки мне переломал! Все ребра! Ой, больно-то как!

– Ты откуда здесь? С неба свалилась?

– А за тобой, мухоблудом, следила! Вижу, вы вдвоем навострились куда-то на ночь глядя – ну, думаю, по мамошкам своим пошли! А вот, думаю, я тебя выслежу, балахвоста!

– Так ты за мной от Сумежья следила? – сообразил Хоропун. – Ох ты и дура!

– Я дура, что за такого сквернавца замуж пошла! Только и глядит, что на сторону, гулемыга!

– Да я…

– А скажешь, нет? Я видела, видела – здесь девка была! Тебя поджидала, да я спугнула! Падаль, стерва, гульня бессоромная! Уж я бы добралась до нее – все бы космы ей повыдергала! И где ты только сквернавку такую выискал, блудоум! Тощая как щепка, ходит раскосмаченная! Чтоб ее, потаскуху, бесы драли! Проведаю, откуда она – не спущу! Я до боярина дойду, до Нежаты Нездинича!

– То клад был! – Хоропун чуть не взвыл от досады. – Клад, понимаешь ты, недомыка! Ты нам все дело загубила, визгопряха! Не влезла бы – была б сейчас богатой, как боярыня!

– Бабы всегда все портят, – хмыкнул Демка, которому от досады стало даже смешно.

– Знаю я ваш клад! Кто перед тобой подолом потрясет – тут вам и клад! Бесомыга тот с ведьмой связался, и ты за ним хвостом! Дождешься – ведьмы на тебе верхом ездить станут!

Устав от Агашкиного визга, Демка подобрал молот и отошел подальше. Хоропун еще немного побранился с женой, потом с трудом поднял ее. Судя по неподдельным охам, у Агашки было сильно ушиблено плечо. Демка тайком перекрестился. Не отскочи она, попал бы молот в голову – и правда убил бы на месте. Пришлось бы за бабу отвечать – головником бы сделала. А он чем виноват, что она такая дура? От облегчения – чуть убийцей не стал! – даже прошла досада за сбежавший клад.

– Демка, помоги! – несчастным голосом позвал Хоропун. – Сам не доведу ее. Эх, попал бы в лоб тебе, глуподыре, – я бы хоть освободился!

Взяв Агашку под руки, осторожно повели ее назад, в обход озера. Она шаталась, висла на мужчинах и причитала. Демка раз-другой бросил взгляд по сторонам, но белое свечение больше не показывалось. Видно, и призрачную деву напугали вопли ревнивой Агашки, чтоб ее… Вот правда – где черт не справится, туда бабу пошлет.