Глава 13

Увидев у себя на пороге Хоропуна с подбитым глазом, Демка не знал, браниться или смеяться. Два дня им в Сумежье не было проходу, чтобы всякая встречная баба не осыпала их побранками. После Весенних Дедов шли Весенние Бабы – в этот день все сумежские женщины пировали на кладбище, поминая матерей и бабок. Агашка не пришла – лежала дома больная. Зато явилась тетка Хриса с двумя невестками, и все три взахлеб рассказывали: де Хоропун с Демкой после мужской пирушки на Тризне навострились к своим мамошкам куда-то в другую деревню, за озером, да Агашка их выследила, а когда они ее заметили, то избили до полусмерти и сами потом домой несли. Последнее было правдой: по пути обратно в Сумежье Агашка так умаялась от усталости и боли в ушибленном плече, что Хоропун и Демка поочередно тащили ее на закорках. И вот благодарность: когда родичи стали расспрашивать, что случилось, она, стеная, принялась винить мужа в блуде и избиении. Она же видела распутную девку, что ждала его, видела своими глазами! Попытки объяснить, куда два приятеля шли и кого на самом деле Агашка видела, оказались напрасны. Утром весть дошла до Поспела и Кирши, Вуколовых сыновей; похмельные и злые после вчерашней пирушки, шурья полезли в драку…

– Ладно, не грусти! – Демка хлопнул приятеля по плечу. – Проучим мы твоим дуроломов. Измыслим что-нибудь. Они нас еще попомнят.

– Одна последняя ночь осталась, – сказал на это Хоропун. – Ты как?

– Чего? – Демка даже не сразу его понял.

– Последняя ночь от Зеленой Пятницы будет. Идешь ты?

Демка уставил на приятеля; на лице у того было выражение обиды и решимости.

– Ты что… сызнова на озеро собрался?

– Я им докажу! Подавятся своей бранью, как принесу полный короб серебра!

– Лешачья матерь! – Демка рухнул на лавку и хлопнул себя по коленям. – Хоропушка, ты ошалел! Мало тебе?

– Визгопряха эта все испортила, а клад был уж в руках! Теперь-то не потащится – с лавки встать не может.

– Теперь вся эта свора потащится! И Вуколка, и Хриська, и прочее общество! Их всех мы с тобой назад не доволочем, у меня после суженой твоей спина болит! Придется в болото пометать.

– Туда им и дорога! Так что – идешь?

– Нет! Хватит с меня этих бесовых игрищ. Много было докуки, да не пришло в руки. Нынче с барсуковскими будем биться – и то больше чести.

Перед последним вечером Зеленой Пятницы парни из разных деревень сходились на бой – победившая деревня получала право все лето ходить на гулянья к девкам проигравшей стороны. Демка уже много лет возглавлял сумежских парней в этих делах. Вчера собирались на лугу, решали, куда идти драться в этот раз, и Демка сказал – в Барсуки, дескать, давно им лещей не отвещивали. Даже себе не хотел признаваться, почему именно в Барсуки, почему мысль о том, чтобы ходить на гулянья в Лепешки или Песты, казалась унылой. На кого там смотреть? Только при мысли о Барсуках в душе вскипала шальная радость и азарт предстоящего боя. Ни ради какого клада, пусть там хоть три воза золота, Демка не собирался этого пропускать.

– Демка, ну, пойдем! – уламывал Хоропун, который, как человек женатый, в весенних боях за будущих невест не участвовал. – Теперь-то мы уж ученые! Я молчать буду. Не ойкну, хоть что мне явись! Заговор буду говорить, я его весь помню! И про бога Мамонтия, и про Кита-рыбу! На сей раз взойдет, чтоб мне белого дня не видать!

– Пойдем к Мавронье, – Демка встал с лавки и взял приятеля за плечо, – она тебя спрыснет с трех угольков печных, чтобы отпустило. Хоропуша, нет там никакого серебра! Морочат нас навки! Забавляются! Да я им не потешка.

– Какое же морочат, когда сама дева Евталия сказала!

– Да видал я эту деву… в домовине.

Демка так это сказал, что стало ясно: ни с чем таким он больше дела иметь не собирается, твердо решил.

– Не пойдешь, стало быть? – насупился Хоропун.

– Не пойду. И тебе не советую. В третий раз, знаешь, или счастье, или того… пузыри на воде.

– А мне все равно! Пусть одно или другое. А дураком побитым я ходить не буду!

– Забудь, Хоропуша! – убедительно посоветовал Демка. – Много мы дурачеств делали, но с этим хватит уже.

– Не хочешь – я один пойду.

– Куда тебе одному – ты всякой пташки ночной боишься.

– Не боюсь! Это ты боишься!

Но в этот раз обычный прием не сработал: Демке просто надоело выставлять себя дураком, и он ответил лишь небрежной усмешкой. Храбрость свою он покажет нынче же, всей округе, более толковым способом.

– Так я один пойду. Бросишь, значит, друга?

– Ты один не пойдешь. – Демка глянул на него, полуприкрыв глаза.

– А вот пойду!

– Сиди дома, говорю! Нынче девки будут круги водить, пойдем лучше посмотрим. Живые девки лучше мороков.

– Куда мне за девками глядеть – меня и так блудником на всю волость ославили! Да и тебе! Борода поседеет скоро, а все на девок таращишься! Видит око, зуб неймет! Чего тебе глядеть на них – за тебя, вдовца, и хромая Лушка не пойдет, пока ты такая вот голь перекатная! Только и прибытку, что подбитый глаз! А добудем клад – девки сами к тебе сбегутся, выбирай любую, хоть Юлитку, хоть Ирицу, хоть Артемку поповскую!

Отчаяние сделало Хоропуна отважным, но Демка тем меньше хотел слушать эти поношения, чем ближе они были к истинной правде.

– Пасть закрой! Не тебе меня учить, как мне жить! Тоже, старец учительный сыскался!

– Уж и правда, нашел я себе приятеля хорошего! Шатун, голодранец, да еще и трус!

– А ты дурак!

– Да пошел ты к лешачьей матери!

С тем Хоропун и покинул Демкину избу, а тот с досады грохнул об пол горшок с шестка – осколки брызнули по всей избе.

* * *

Но хмурился Демка недолго: уже скоро за ним прибежали юные приятели. Вызов барсуковским был послан через младших отроков еще вчера. Местом встречи служило «барсуковское Победище» – широкая поляна, через которую проходила тропа на Барсуки, за мостиком через Болотицу. Когда сумежские прибыли, противники уже их ждали: издали в лесу был слышен перезвон гуслей. Бахарь, барсуковский гусляр, сидел на траве и пел, по обычаю подбадривая своих:

Десятка два барсуковских парней сидели и полулежали на траве вокруг Бахаря. При виде противников, показавшихся из леса на тропе, вскочили на ноги. А Демка, шедший первым, тут же запел в ответ:

У сумежан тоже был для этих дел свой гусляр: Святогость, еще один зять Параскевы, сам в прошлом знатный боец. Мужчины в возрасте, от женитьбы и лет до сорока, участвуют в боях на льду, в стенке, но в ярильские битвы за невест не ходят, и Святога поддерживал младших товарищей игрой – кулачный бой без песни и пляски не живет. Он заиграл, а Демка продолжал, направляясь к середине поляны:

Свои засмеялись у него за спиной. Демке навстречу вышел Иванец – один из первых барсуковских силачей, тоже вдовец и ровесник Демки. Когда-то они начинали меряться силами, еще пока обоим было лет по восемь-десять и они выходили перед драками взрослых, «для затравки» – раззадорить своих и позабавить зрителей. Жители Барсуков и сейчас толпились у своего края опушки: бабы, девки, мужики. Особенно воодушевлены были, понятное дело, девки, по-праздничному разряженные, взволнованные и гордые. К досаде своих, победы они желали чужим. Если схватку выиграют сумежские – все лето будут ходить к ним на игрища, а если барсуковские – здешних девок ждет общество только своих, и так хорошо известных.

– запел в ответ Иванец, передразнивая Демку.

Зрители захохотали. Демка скользнул беглым взглядом по стайке девок, надеясь сразу выцепить Устинью. Как-то она там? Оправилась от своего непросыпа? Никаких вестей о ней до Сумежья не доходило, но это было, пожалуй, и к лучшему. Случись какая беда – живо бы разнесли по всей волости. Увидел он только Куприяна и понадеялся, что тот и племянницу привел. Воодушевленный этой надеждой, тут же пустился в пляс-ломанье, что всегда служит и разминкой, и прологом к драке, продолжая петь. Его руки и ноги болтались расслабленно, вроде бы бесцельно; голова моталась, как у пьяного, даже хребет как будто размягчился, роняя верхнюю половину тела. Демка как будто совсем утратил чувство равновесия, но ни разу его не терял; казалось, вот-вот его поведет и он рухнет наземь, но в последниий миг всякое его падение обретало законченность и переходило уже в другое движение.

Гусляры теперь играли оба в лад, и барсуковские тоже принялись ломаться – вроде бы бессмысленно кружась по поляне, как могли бы плясать пьяные медведи, широко размахивая руками. А Иванец отвечал, с издевкой кланяясь противникам:

Его поддержал Радим, сын кузнеца Великуши и самый красивый барсуковский парень:

Не оставаясь в долгу, бойкий Сбыня, Овсеев внук, запел в ответ:

Хохот зрителей и самих соперников почти заглушал гусельный перезвон. Приплясывая, корча рожи и всячески выделываясь, сперва сблизились самые молодые отроки, лет десяти-двенадцати, и стали обмениваться первыми ударами. Неопытные, они дрались довольно бестолково, и вскоре покатились по траве, сцепившись. Тот, кто ложился на лопатки, из игрища выбывал – и так, пока не останется на ногах последний боец, его-то ватага и выйдет в победители.

Шаг за шагом, в драку вступали старшие парни. В таком бое не требуется причинять серьезные увечья, это даже считается бесчестьем. Демка, своим ремеслом приученный наносить удары с точно рассчитанной силой и в точно выбранное место, с юности отличался в этих боях, и здесь на него любовались свои и чужие. Такая драка казалась продолжением пляски; широкие, хлесткие, по виду расслабленные удары руками сменялись ударами ног или захватами. И все время Демка продолжал петь, подбадривая себя и товарищей.

Демка, как опытный боец, владел искусством смотреть поверх голов, чтобы видеть не только нынешнего противника, но и всю схватку в целом. Такая драка не делится на отдельные удары и выпады; один перетекает в другой, так что получить в ухо можно даже от того, кто вот только что стоял к тебе спиной.

Наконец, когда уже большая часть бойцов обеих сторон расползлась в стороны и села смотреть, сошлись друг с другом Демка и Иванец. Обычно парни участвуют в этих боях год-два, от силы три: только никуда не годный за три года не найдет себе невесты. Демка был старше большинства парней лет на десять, достойно противостоять ему они не могли, и если бы в Барсуках не было Иванца, тамошние могли бы потребовать, чтобы молотобоец в драку не вступал – а то не честно. Но наличие достойного, взрослого соперника давало и ему возможность показать себя.

Увлеченный азартом драки, Демка лишь мельком вспомнил ту «самую лучшую» девчонку в Брасуках, но даже смутная мысль, что Устинья где-то здесь и смотрит на него, наполнила его новой силой и огнем.

Воеводы не торопились – а куда спешить, когда есть возможность показать себя? Для Демки этот день с кулачными боями был особенно желанным, может быть, лучшим за весь год. Сейчас никто не помнил о его шебутной славе, о раннем сиростве, о бедности, о вдовстве. Зато все видели его силу, ловкость, храбрость и упорство. Девки и молодые бабы любовались им, старшие тоже смотрели с удовольствием. Это искусство пригождалось всего пару раз в году, зато в эти немногие дни все Сумежье гордилось Демкой и радовалось, что такой ловкий боец живет у них.

С Иванцом они знали друг друга много лет и сейчас кружили по поляне, примериваясь. Иванец, более грузный, но крепкий, что дубовая колода, скалил щербатую пасть и манил к себе Демку – подходи, мол, не бойся. Демка только щурился, прикидывая, как бы эту колоду половчее уронить. Парни обоих ватаг и зрители орали и свистели, подбадривая бойцов.

Демка сделал два шага вперед, отводя правую руку для широкого замаха, и Иванец тут же прянул навстречу, махнул кулачищем. Демка только того и ждал: отшатнулся, уворачиваясь, ударил коротко и быстро – достал по лицу. И сразу отскочил, уходя от встречного удара левой.

Зрители вопили оглушительно, так что бойцы не слышали даже своего дыхания. У Иванца из носа текла кровь и капала в бороду. Недобро оскалясь, он медведем попер вперед. Два бойца сшиблись посередине поляны. Нырнув под размашистый удар, Демка врезал с правой Иванцу под ребра, добавил левой «под душу», но и сам получил слева в голову – едва удержался на ногах. Поршни заскользили по траве. Иванец снова замахнулся, что-то хрипло рыча, и от страшного прямого удара Демка сумел уклониться только отчасти – пришелся вскользь по подставленному лбу и уху. Иванец тут же навалился сверху, ухватил Демку за плечи, стараясь пригнуть к земле, а Демка бил и бил, будто молотом, короткими и злыми ударами справа-слева, все по ребрам. Тут его самого словно бревном по голове приложило: Иванец врезал сверху кулаком. Демку повело, и Иванец оттолкнул его от себя.

Иванец тяжело дышал. Видно было, что драка его могучему, но грузноватому телу дается тяжело. Демка чувствовал себя не в пример лучше – сказывалась привычка к тяжелой, упорной работе в кузнице, у жаркого горна. Встряхнув головой, отгоняя звон в ушах, он шагнул вперед и левой достал Иванца в глаз. Тот мотнул головой, но пробил в ответ удачно – теперь и у Демки потекло из носа. Не обращая внимания на кровь, Демка зарычал и вновь ударил во всю мочь, прямо в бороду, с правой и с левой. Пропустил на собой слепой, наотмашь, удар и вновь врезал в бороду. Иванец пошатнулся и отступил на пару шагов. Демка кинулся на него, надеясь опрокинуть, но Иванец перехватил его за руки, отпихнул и вдарил по ребрам, потом с левой в ухо и вновь правой – но мимо.

Теперь и Демка тяжело дышал, в ушах звенело, будто десять кузнецов разом лупят молотами. Но он сумел вовремя присесть, уходя от удара, а потом распрямился и вдарил Иванцу под дых, вкладывая вес всего тела. Иванца согнуло в дугу. Не упустив случая – еще немного, и победа! – Демка собрался с силами пробил снизу вверх правой, а затем добавил левой – Иванец опрокинулся и плюхнулся на задницу. Он все же поднялся, но, пока распрямлял подгибающиеся ноги, поймал прямо между глаз и опрокинулся на спину.

Демка стоял над распростертым противником, тяжело дыша. Из носа текло, в голове звенело, ухо распухало. Сосредоточив взгляд на орущей толпе, он вдруг увидел Устинью – прижавшись к березе, она не отрываясь смотрела на него, и в глазах ее было восхищение и гордость. От этой гордости – за него, – Демку охватил такой восторг, что он испытал прилив любви даже к Иванцу. Протянув руку, помог противнику подняться, и они обнялись, шатаясь.

– прокричал на прощание Иванец, а потом, опираясь на двоих товарищей, которых вело и покачивало под его тяжестью, пошел прочь с поляны.

Демка, глянув на кровавые пятна у себя на груди – из носа натекло, а он и не заметил, – пошел к Болотицкому ручью умываться. Устинью он больше не искал, но ее восхищенный взгляд в памяти грел душу. Кровь из носа, отбитые ребра и распухшее ухо – недорогая цена за право до самых Купалий ходить на игрища туда, где он каждый раз сможет ее видеть.