Глава 14

Не мудрец, звания дурака Хоропун все же не заслуживал и умел извлекать толк из былых неудач. В этот раз он не взял с собой лопату – ясно уже, что лишняя тяжесть, – а взял легкий топорик для лучины, который и сам сможет метнуть, если понадобится. В третий раз он шел по знакомой дороге уверенным шагом, не оглядываясь по сторонам и не обращая внимания на крики ночных птиц. Отказ Демки даже пошел Хоропуну на пользу: не надеясь на силу и храбрость приятеля, он сосредоточился и собрал в кулак всю собственную решимость и здравый смысл.

Пройдя версты две, сошел с тропы, сел в кусты и затаился. Стал ждать. Не так уж много времени прошло, как послышались чавкающие звуки – по грязи шлепали две пары ног. Вот показались два мужика, в которых Хоропун без труда узнал любезных Агашкиных брателков, Поспела и Киршу. Как он и ожидал, его пытаются выследить. Идите, идите, думал он, из кустов глядя, как двое шурьев проходят мимо и удаляются по лесной тропе. Ишь, уличить его в блуде хотят! Будто он не знает, что Кирша сам тайком лазит к Домнишке на двор, как Ефтя куда уберется из дома на весь день. А Поспел такой дурак, что ему и коза не даст.

Когда шурья скрылись из виду, Хоропун вылез из укрытия и двинулся следом, но не по тропе, а скрываясь в зарослях. Так получалось медленнее, но он никуда не спешил.

Этот прием тоже оправдался. Еще не стемнело, как Поспел с Киршей опять показались впереди – теперь они не шли, а бежали, скользя по грязи и нелепо взмахивая руками, чтобы не грохнуться. Видно, бежали они давно – уже запыхались и, выбиваясь из сил, продвигались медленно.

– Так это что… медведь был? – проговорил Кирша, едва дыша.

– Какое… медведь? Видал ты… медведя… с избу ростом? – Поспел замедлил шаг и пошел, распахнув кожух и держась за грудь. Бежать больше не было мочи.

– Тогда… кто?

– Змей, может.

– Змей – он длинный. – Кирша совсем остановился, согнулся, упираясь ладонями в колени, и стал дышать. – А этот… круглый. Это, я скажу, мамонтий был.

– Это кто?

– Зверь такой… подземельный.

– Таких… не бывает.

– Сам же видал. Под землей… ходы роет. А сам… больше иной избы.

Они помолчали, шумно дыша, потом снова двинулись по тропе к дому.

– А где ж оглоед наш? – слышал из-за куста Хоропун их удаляющиеся голоса.

– А его, видать, и сожрал уже.

– Туда ему и дорога…

Когда голоса шурьев затихли, Хоропун вышел на тропу и двинулся дальше. Испугаться «мамонтия подземельного» ему и в голову не пришло. Клад предназначен ему, его и ждет. А этих двух дураков пугнул, чтобы не мешались.

Приближаясь к знакомому месту, Хоропун изо всех сил старался собраться с духом. «Не ойкай!» – вспоминался ему суровый голос Демки. Не ойкать, не болтать, молчать, что бы ни случилось, мысленно твердил себе Хоропун, воображая, как пришивает завязочки к собственному рту и крепко их затягивает.

Увидев впереди огромное темное пятно, он в первый миг вздрогнул, а потом едва сдержал смех. Этот выворотень, тот самый, под которым они с Демкой в первый вечер увидели белого барашка. Его-то шурья и приняли за неведомого зверя! Ну и дураки вздорные! Кулаками бы им махать, а у самих души заячьи. Не лучше баб! Возьмет он клад или нет, это как бог даст, но уж над шурьями завтра посмеется! Скажет, дуроломы вы, старого пня вдвоем испугались! Как дети малые, а еще бороды отрастили!

Осторожно миновав выворотень, Хоропун двинулся дальше. Топорик он держал наготове, старался ступать неслышно, как это делал Демка. Страха перед чудами не было – был лишь страх неудачи. Что, если больше клад не покажется? Только бы показался, теперь он уж не сплошает!

На топком месте у воды, где уже поднялась осока, зашевелилось что-то белое. Хоропун застыл. Вгляделся. В грязи у воды барахталось что-то мелкое, живое. Белое пятно среди осоки было отлично видно в сумерках. Хоропун осторожно сделал пару шагов, еще вгляделся. Курица, что ли?

Это утка! В душе поднялось облегчение и ликование. Он один, он не так удал, как Демка, вот клад и вышел к нему в самом безобидном виде. Осталось его настичь.

Стараясь не поскользнуться, Хоропун двинулся к белой утке. Та, казалось, его не замечала, не слышала шороха травы и хлюпанья шагов. Едва Хоропун ступил в жидкую грязь – та широкой полосой протянулась между твердым берегом и открытой водой – как сразу погрузился по колено. Пронзило холодом – казалось, на дне еще держится лед. Но Хоропун упрямо пробивался вперед. До уточки оставалось шагов пять-шесть. Метнуть в нее топор? Промахнешься – топор канет в жидкую грязь, и за сто лет его не сыщешь. Не имея навыков метания, Хоропун не спешил. Подобраться ближе… чтобы уж верно попасть…

До утки оставалось шага три-четыре, ясно было видно исходящее от ее перьев золотистое сияние. Что, если в этом кладе не серебро, а золото? Даже если он весь величиной с эту утку, на это золото всю Великославльскую волость купить можно!

Еще шажок… Ноги онемели, руки дрожали. Хоропун думал, это от волнения, и старался хранить спокойствие. До него не доходило, что он просто замерз до дрожи, копошась в ледяной жидкой грязи.

Наконец решившись, он метнул топор; испуганная этим резким движением утка растопырила крылья и скользнула в сторону. Топор с хлюпаньем исчез в воде. Вскрикнув от досады, Хоропун кинулся к утке с протянутыми руками. Поскользнулся, упал на колени и погрузился в ледяную воду по грудь, но тут же вскочил. Холод охватил все тело, одежда превратилась в ледяной кокон, но в первый миг он этого не заметил. Утка вышла на чистую воду и плыла, описывая полукруг, совсем рядом с зарослями осоки. Хоропун кинулся к ней – и снова погрузился по грудь. Попытался нащупать дно и встать на ноги – не понял, что уже стоит на онемевших ногах, попав на глубину.

Утка вдруг сама двинулась к нему, и Хоропун замер. Зубы стучали так, что этот стук отдавался под черепом, как гром под сводом неба. Не чуя рук и ног, он видел только белую уточку, окруженную золотистым сиянием. Она почти коснулась его протянутой руки – нырнула и пропала. Но едва Хоропун успел испугаться, что больше ее не увидит, как совсем рядом с ним вынырнула еще чья-то голова.

В сумерках прямо перед своим носом Хоропун увидел лицо – молодое, женское, белое как снег. Черные как смоль мокрые волосы стекали с этой головы и пропадали в воде. Черные как ночь глаза уставились прямо в его вытаращенные глаза. Клюквенно-красный рот дрогнул и растянулся в ухмылке – и зубы в этом рту были черными как уголь.

Вот теперь наконец ледяной ужас дошел до Хоропунова сердца. Разум он очнулся, навалилось осознание гибельной ловушки, в которую сам же залез. Хотел рвануть на берег – и понял, что не то что не владеет телом, а даже его не ощущает.

Две руки – холодные, упругие, – поднялись из воды и медленно, с томительной страстью обвились вокруг его шеи. И потянули в воду.

Карачун мне, успел подумать Хоропун.

Ледяная тьма сомкнулась над головой.

* * *

Бум-бум-бум… Демка очнулся и понял: это не Иванец молотит его по голове кулачищем. Это в дверь стучат. И уже давно. Не открывая глаз, подумал: проспал, Ефрем за ним прислал мальчонку. Закончилась Зеленая Пятница с ее гулянками, пора за работы приниматься, вот-вот сеять!

– Иду! – хрипло крикнул Демка в сторону двери. – Скажи, скоро буду.

Стук было утих, но почти тут же возобновился. Послышались голоса – мужские.

– Что за черти на мою голову…

Демка откинул кожух, которым укрывался, сполз с лавки, осторожно протирая подбитый глаз, и пошел к двери. После вчерашнего веселья побаливали отбитые ребра. Отворил и отшатнулся: за порогом стояли два угрюмых мужика – Поспел и Кирша, Вуколовы сыновья. Мигом сбросив остатки сна, Демка набычился. Пришли с ним разобраться за Агашку?

Он шагнул через порог, но приглашать эту пару в дом не стал и остановился на крыльце, уперев руки в бока и спиной загораживая дверь. Поспел, вытянув шею, попытался через Демкино плечо заглянуть в избу. Что, думают, он тут полюбовницу прячет?

– Здоро́во! – приветствовал его Поспел.

– Здоровее видали, хрен боялись! – с вызовом бросил Демка, не притворяясь, будто рад.

– Весело вам спать-почивать! – не без издевки добавил Кирша: дескать, добрые люди давно уж встали.

– И вам весело под оконцами гулять! – не остался в долгу Демка. – С чем пожаловали?

– Ты здесь, Бесомыга? – буркнул Поспел.

– Мне-то где еще быть. А вам чего здесь понадобилось? Свой двор с моим перепутали?

– Гулемыгу своего ищем. Как ушел вчера с вечера, так и пропал. Знаешь, где он?

– Волки на нем гадить уехали. Да откуда мне знать, я ему не нянька.

Не подавая вида, Демка ощутил, как пробирает в груди холодком. Он-то вчера понадеялся, что без него Хоропун не решится на новый поход за кладом. Ошибся?

– Куда вы ходите-то с ним? – неприветливо спросил Кирша. – В какую деревню?

– Не ходим мы ни в какую деревню. А пойдем – вас не спросим.

– Да ладно тебе врать! Мы бабам не скажем, где ваши мамошки, хоть вы с кимиморами любитесь. Помоги только Хоропушку найти. Агашка блажит, да и мать тоже…

– Не знаю я, где он.

– А ну говори! – Поспел было попер на Демку грудью.

– Вон поди! – жестко ответил Демка и уже готов был тычком в грудь отправить Поспела в полет с крыльца, но Кирша, чуть более умный, придержал брата.

– Вы ж с ним все бегивали куда-то, – стараясь говорить миролюбиво, добавил Кирша. – Куда? Скажи только! Мы на тебя слаться не будем, но надо ж нам найти оглоеда нашего! Все же зять, уж какого бог послал по грехам!

– Не знаю я, где он, я вчера как с Победища пришел, больше со двора не выходил. Где потеряли, там и ищите.

Братья переглянулись, на бородатых низколобых лицах отразилась некая мысль, и Демка заподозрил: сейчас они лучше его знают, где искать Хоропуна.

Они еще раз посмотрели на него, но по замкнутому лицу поняли: помощи в поисках им здесь не будет. Кирша махнул рукой и первым пошел прочь с крыльца.

Закрыв дверь, Демка сел на ближнюю лавку и расправил пальцами волосы. Внезапное пробуждение отодвинуло из памяти увиденный сон, но теперь он его вспомнил…

…Он был в кузне, но один, без Ефрема. Снаружи донесся громкий стук копыт – как гром. Демка вышел и увидел на дороге всадника на сером коне. Всадник приблизился и оказался женщиной – богато одетой боярыней. Лица он не мог разобрать, но видел парчовую шубу; по ловкой повадке знать, что баба молодая.

«Надобно мне коня подковать, – обратилась она к Демке. – Сделаешь хорошо, две куны дам».

И залилась смехом. Смех показался знакомым, но во сне Демка не вспомнил, где его слышал.

Конь был серый, явно усталый и измученный. Ноги по самое брюхо в грязи и тине.

«Ты бы, хозяйка, хоть выкупала его сперва! – в досаде сказал Демка всаднице. – Боров из лужи, а не конь!»

«Не тревожься – вымыт он по самую маковку! – Она опять засмеялась, и смех ее резал слух, холодил и вызывал дрожь, как льдинка за шиворотом. – Ни в какой бане так не отмоют. А ты знай делай свое дело и не болтай».

Демка взялся за работу. Холодная грязь с конских ног пачкала ему руки, он брезгливо вытирал их об одежду, но отчистить не мог. Рядом раздавался смех боярыни. В досаде он уже хотел бросить, и пусть катится куда хочет со своими кунами, – как вдруг увидел, что держит не конское копыто, а человеческую стопу и к ней собирается прибить подкову.

В испуге Демка бросил эту стопу – чуть человека не покалечил! Поднял голову – и увидел, что не конь перед ним, а Хоропун! Стоит на четвереньках, на нем седло, узда, а сам весь мокрый насквозь. В волосах болотная трава запуталась, с одежды ручьем течет…

«Хоропун! – хотел крикнуть Демка. – Что это с тобой!»

А тот повернул голову и глянул на него. И такая холодная, безнадежная тоска была в его глазах, что Демка сразу все понял. Не может так смотреть живой человек. А только тот, кто мертв, но остался без упокоения. Тот, кому метаться между белым светом и темным, не находя ни покоя, ни поминания, ни возвращения…

Может, на этом его разбудили братья Вуколовичи, может, сон закончился. Но теперь Демка помнил его почти ясно, лишь с небольшими прорехами, какие возникают во всяком сне, едва пройдет немного времени после пробуждения. Хоропун под седлом у неведомой боярыни… Холод растекался по жилам от понимания: не сыщут шурья Хоропуна. Такая «мамошка» им завладела, от которой не будет возврата…

* * *

Когда перевалило за полдень, братья Вуколовичи поневоле решили последовать Демкиному совету и поискать своего непутевого зятя там, где потеряли, то есть где видели в последний раз. О своей незадачливой попытке за ним проследить они никому не сказали, а решили якобы наведаться на то же место, где Агашка «застала мужа с девкой». С ними отправился Вукол и еще несколько мужиков. Хриса и еще две-три бабы тем временем сговорились наведаться к часовне – помолиться и попросить святую деву Евталию о помощи.

Демка пошел с мужиками. Обследовали тропу вокруг озера, по которой ходили в Мокуши, Велебицы и другие заозерные деревни. Но та, нахоженная тропа, огибала болото, и на ней наслаивалось друг на друга множество разных следов: в Зеленую Пятницу многие ходили между деревнями к родне и обратно. Лишь несколько цепочек следов отклонялись от широкой тропы и вели налево, вдоль берега озера. По ним и пошли.

Проходя мимо выворотня, братья Вуколовичи беспокойно косились на него и крестились. За выворотень уходили следы лишь одной пары ног. Кончались они у полосы жидкой грязи. Еще два-три отпечатка виднелись в самой грязи, налитые мутной водой. Осока в пяти шагах от берега была обломана. И все. Выходило, что Хоропун, если это был он, просто вошел в грязную воду и не вышел обратно.

Походили по берегу в поисках выходящей цепочки следов – без особой надежды, потыкали длинной жердью, потолковали, но лезть в ледяную грязь искать тело не желали даже Поспел с Киршей. Да и не найдешь, говорил Вукол, мрачно качая головой. Увели так увели… С тем и отправились назад в Сумежье. Добрались под порывами холодного ветра, несущего дождевые капли.

Бабы к тому времени уже были дома. Рассказали, что видели диво: по лесной тропе шла цепочка конских следов, будто кто-то ехал верхом к поляне Гробовища. Следы вели прямехонько к часовне – и там кончались! Совсем. Другой цепочки, обратной, не было, эту странность даже бабы заметили. Внятных объяснений ни у кого не нашлось. Демка был единственным, кто понял, что это значит, но промолчал. Он вообще стал куда молчаливее с тех пор, как начал знать больше других. Только все похлопывал невольно себя по плечам, будто мерз, внушая Мавронье опасения, как бы не воротилась к нему трясовица. А у него билась в голове мысль: это мог быть я… под седлом… с подковами…

Не успел Вукол объявить печальные вести, как небо потемнело и разразилась гроза – хоть и без грома, зато с градом невиданной величины. Градины с голубиное яйцо молотили по крышам, по земле, тысячей ледяных кулаков стучали в закрытые заслонками оконца. От удара о землю они подскакивали и снова разлетались; нечего было и думать выйти из-под надежной крыши – голову проломит. Внутри у каждой градины белело мутное зерно, а окружала его оболочка из прозрачного льда, из-за чего они напоминали яйца каких-то зимних птиц Марены. Сумежане сидели по домам, твердя «Михаил-Архангел, святой отец святитель Панфирий, оградите железным тыном от земли до неба…» и выжидая, пока ледяное побоище прекратится. Гроза эта служила несомненной вестью, что Хоропун погиб дурной смертью, и никто не хотел попасть под тяжелую холодную руку неупокоенного мертвеца. Нашлось бы тело – лежать бы ему не на жальнике, а в Лихом логу, где кладут за оградками из кольев те трупы, коими нельзя осквернять мать-землю.

Гроза миновала только в вечерних сумерках. Вся земля была густо усыпана ледяными яйцами – не пройти. С тех пор сумежане, завидев в небе темную грозовую тучу, показывали на нее и говорили:

– Вон, Хоропун идет!

И крестились.