Глава 1

Гроза та оказалась последней пакостью ушедшей зимы. Мертвец излил свою ярость, и уже назавтра погода установилась ясная и теплая. Развернулись листья, прогрелась земля в распаханных бороздах, и старики постановили, что пришло время сеять. Коровы на свежей траве стали давать больше молока, но щи хозяйки варили из сныти, щавеля, крапивы и лебеды – квашеная капуста прошлой осени почти у всех уже вышла. Бабы и девки высаживали на огородах капустную рассаду и огурцы. Сеяли горох, а как появился дубовый лист и зацвела черемуха – и пшеницу. Из остатков прошлогодней муки пекли пироги и носили их к часовне Евталии: «прекрасная дева» уже прочно утвердилась в умах как покровительница волости. Идол каменный, вопреки обещанию, пока в песок не рассыпался, но прятался в зазеленевших кустах позади часовни и вел себя тихо.

Запели соловьи, и молодежь по вечерам ходила к роще за Меженцом их слушать. Много было толков про весенние чудеса, про исчезновение Хоропуна – не сказать, чтобы бесследное, как шутил Сбыня, одни следы и остались! Но страхи отступали, умами овладевали летние гулянья, игрища. Каждый вечер парни по привычке заходили за Демкой, чтобы вместе идти к роще. Он соглашался, но не с той охотой, что в прежние годы, только чтобы не сидеть в пустой избе.

– Ты смотри, – как-то вечером перед одной из первых весенних гулянок сказал ему Ефрем, будто между делом. – Мои две девки этим летом в невесты вышли, если будет им какая обида, я тебе вот этим молотом голову расшибу.

Демку аж в жар бросило, когда дошло, почему Ефрем ему это говорит. Тот имел в виду своих дочек, старших внучек Параскевы, на Зеленую Пятницу надевших поневы и с тех пор считавшихся взрослыми.

– Да ты что! – Демка бешено сверкнул глазами на Ефрема. – Я тебе что, коркодил какой? Пес бесстыжий? Да… да кабы Килька доносила, у меня, может, свои почти такие были бы!

К его тридцати без чего-то он уже мог бы иметь дочерей, готовящихся надеть поневу. Если бы жил путем, как все люди…

Ефрем ушел домой, а Демка еще долго сидел у порога кузни, глядя в закат за широкой Нивой. На гулянку ноги не шли, будто цепями железными опутанные. Ему ли с девками водиться – еще пара лет, и самые юные из новых невест будут годиться ему в дочери. А слава у него такая, что отцы этих дочерей ему не доверяют. Помнят, поди, почему он на Кильке-то женился… Еще прошлым летом это все Демку не волновало. Но нынешней весной тот свет уж слишком близко и пристально взглянул ему в глаза. Поневоле задумаешься: по какой тропе бредешь и куда она тянется. Дураком надо быть, чтобы не думать…

Однако вечера наступали долгие, светлые, а дома и словом не с кем перекинуться. Если и зайдет Мавронья – будет сидеть вздыхать, тоску нагонять. Однажды явилась Агашка во вдовьем платке и принялась Демку попрекать: мол, сбил Хоропунюшку с толку, завел в болото, погубил, ее горькой кукушкой оставил… Пока муж был жив – звала блудником бессоромным, и, кстати, напрасно, а как сгинул, так стал Хоропунюшка! Демка не знал, как ее выжить, пока не рубанул: рано, мол, ты, вдова молодая, по холостым мужикам пошла, и сорока дней не выждала. Агашка живо вскочила и вылетела прочь, осыпая его бранью. Она была не прочь снова пойти замуж, как минует срок вдовства, и заботилась о своей чести.

Опасаясь таких посещений, Демка вечерами ходил на гулянки, но и там больше отмалчивался. А то и впрямь девки прочь погонят… Девки, однако, его не гнали, напротив, слегка лебезили и даже пару раз назвали Демьяном Данилычем. Может, ехидная Юлитка и насмешничала, но куда деваться: всем очень хотелось послушать про Хоропуна. Глядя на закат, в густеющих сумерках опушки так приятно было слушать про белого барашка под выворотнем и про белую девку, с которой летели шеляги, как листья с осенней осины. Демка не скрывал, что они с приятелем хотели найти клад. Теперь, когда Хоропун сгинул, но даже и могилы не обрел, Демка только и мог, что поддержать его посмертную честь, не допустить, чтобы его приятеля запомнили как блудника, что бегал на свидания к какой-то бабенке в другую деревню и по дороге утонул. Хоропун и без расспросов не шел у него из ума. Все вспоминалась их последняя ссора, когда он, наверное, мог бы удержать того от похода, если бы постарался получше. Ведь сам же сказал: на третий раз или удачу поймаешь, или сгинешь. Демка знал, что Хоропун бестолков и трусоват, привык относиться к нему с пренебрежением и в решающий час недооценил его храбрость отчаяния.

Деву Евталию они нашли вдвоем. Поначалу она хотела сжечь Демку огнем лихорадки, но он вывернулся из лап. Тогда она приступила к Хоропуну, и тут ей повезло больше. Сам пошел в ловушку. О последней их встрече во сне, когда Хоропун явился ему в облике коня какой-то боярыни, статочно, ведьмы, Демка не рассказывал никому. Помолиться бы за душу пропащую – да не умел. И попа в Сумежье больше нет, тоже сгинул безвестно…

От опушки, где девки водили хороводы, с приближением ночи становился виден костер на дальнем лугу, куда коней выводили в ночное. Бывало, что с окончанием гулянья Демка брел на этот огонь и тихо присаживался к костру, окруженному отроками. Здесь же сидел на пне и Егорка-пастух, рассказывал что-нибудь. Непонятно, когда он спал, – может быть, зимой забирался в берлогу и отсыпался за все лето сразу? Демка молча сидел за гранью света от костра, слушал стариковы байки и пытался найти в них разгадку странных событий этой весны.

Еще не совсем стемнело, над лугом повисла полная луна, светлая, как серебряные шеляги.

– Клады литовские не на болоте надо было искать, – уверенно рассуждал Войка, четырнадцати лет, из Овсеевых внуков. – На болоте ничего нет, морок один!

– А ты будто знаешь, где клады! – отвечали ему.

– Я знаю. Мне дед сказал. Клады все в бору, где Тризна. Там князь Игорь с богатырями, там и серебро их, они его у литвы отняли и с собой забрали. А литва как пришла, они в одном селе пограбили три церкви, в другом шесть, а в третьем – девять! Все богатства себе забрали!

– А литва их все ищет с тех пор, – подхватил Конша. – Помните братьев Ливиков, которым князь Игорь одному руки сломал и глаза выбил, а другому ноги обломал по самое гузно. Они так и ходят по болоту с тех пор – старший на себе младшего везет, а тот ему дорогу показывает. Да не сыскали они дороги назад к царство Литовское.

– Ой, жуть! Не приведи такое увидеть!

– Войка, скажи лучше про клады!

– Дед говорил, когда он молодой был, один мужик пошел те клады поискать. Стал копать, а вдруг видит перед собой молодца огромного роста, как вон та береза. Тот ему говорит: «Ты чего здесь делаешь? А ну пошел отсюда!» Он и бежать.

Отроки засмеялись.

– Это точно, что на Тризне ничего брать нельзя, – поддержал отрок лет двенадцати, Ивша, Трофимов сын. – Моя тетка Марея из Пестов, она рассказывала, пока девкой была, в один год уродилось брусники мало, а там, на Тризне, было много. Она и пошла туда. Набрала лукошко, принесла домой. А как заснула, так снится ей сон: будто полна изба мужиков, ростом во всю избу, и давай они ее плетками стегать! Утром, как встала, так взяла ту бруснику, потащила назад в Тризну и там рассыпала. И больше ни ногой туда…

Отроки посмеялись немного, воображая испуганную девку, несущую лукошко ягод не из леса, а обратно в лес.

– А если туда не ходить, они же сами не выйдут? – опасливо спросил тонкий голос мальчишки, не видного в темноте за плечами товарищей. – Ну, мужики эти… витязи.

– Крепко спят витязи Игоревы, – ответил старик Егорка. – Пробудить их только одно может: чтобы старец Панфирий в свой серебряный колокол ударил.

– Какой еще колокол? – посыпали вопросами отроки.

– Серебряный колокол?

– А где он?

Даже Демка навострил уши: про это он слышал впервые.

– Про Панфирия все знают? – спросил Егорка.

– Был такой старец! – полетели ответы со всех сторон.

– На Дивном озере жил и сто лет за Великославль молился!

– Он сначала воеводой был у князя Владимира, его тогда Путятой звали.

– Они с богатырем Добрыней Никитичем пришли нашу волость крестить!

– Не с богатырем Добрыней, а воевода был такой у Владимира!

– А воевода что, не богатырь! Ты дурак!

– Сам дурак! Добрыня Никитич со змеем о двенадцати головах и двенадцати хоботах бился, а воевода Добрыня Новгород крестил!

– У самого у тебя двенадцать хоботов! – Жегуля отвесил леща Конше, тот не остался в долгу и воззвал о помощи:

– Станя! Чего он бьется!

– Дайте Егорке сказать! – Шестнадцатилетний Станя, как самый старший, двумя толчками раскидал поединщиков, и они повалились на траву в разные стороны.

– Расскажи, Егорка! – степенно обратился Станя к пастуху, восстановив порядок. – Что за колокол?

– Рассказывали ранние люди, что был у старца Панфирия колокол, из серебра литой, из самого Царьграда привезенный, и была на нем надпись. Говорят, в надписи той его сила дивная заключена, да прочесть ее никто не мог, письменами она сделана древними, забытыми. Держал Панфирий тот колокол в своей пещерке, звонил в него, когда богу молился. И говорят, что если придет беда лютая, то надо ударить в тот колокол, и тогда витязи Игоревы с ним самим вместе пробудятся и из могил своих высоких выйдут.

– А где же тот колокол?

– Как пришел Панфирию срок белый свет покидать, ушел он в сторону рая, ничего с собой не взял. Три святые книги людям отдал, а колокол в пещерке оставил. Чтобы, значит, богатырей не тревожили попусту. Как он вышел, пещерка его завалилась и все, что в ней было, под землей погребла. Так и лежит колокол под землей.

– Где же та пещерка?

– На Дивном озере, в горе.

– Там гор-то много, – заметил Станя. – В которой же?

– А того, внучки, никто не ведает…

Егорка замолчал, и все молчали, воображая молчаливый колокол из светлого серебра, навек погребенный в темную сырую землю.

– Луна тоже как тот колокол! – Ивша указал на круглолицую госпожу неба.

– Поди в нее позвони! – Конша пихнул его в бок.

– Полночь, однако… – отметил Войка.

Сумежские лошади тем временем паслись, рассеявшись по лугу. Было тихо, без ветра и лес не шумел. Со стороны леса тень его закрывала часть луга, и там было лишь смутно видно движение. Ночь выдалась прохладной – настало лишь второе полнолуние теплой половины года, – и Демка, ощутив, что мерзнет, подумал, не пойти ли уже домой спать. Из того возраста, когда посылают до зари коней пасти, он десять лет как вышел, его в кузне своя работа завтра ждет.

Он поднялся, открыл рот, собираясь попрощаться с пастухами, но его отвлек шум в стороне леса. В тени раздалось вдруг ржанье и топот; несколько лошадей вырвались из мрака и помчались по лугу, увлекая за собой других.

Охнул Егорка, поднимаясь с пня. Мальчишки тоже вскочили. Лошади мчались мимо костра, ветер их движения взбаламутил пламя. Людей, пытавших их остановить, кони не замечали. Егорка свистнул своим собакам, но те, припав к земле, зарычали, глядя в сторону тени у леса. Одновременно из тени доносилось испуганное ржанье, беспорядочный топот, и вот на более светлое место, куда падали лунные лучи, выскочила еще одна лошадь. Она бежала неровно, спотыкаясь, а за ней скачками неслось черное пятно, похожее… Разум отказывался дать хоть какое-то объяснение.

Зверь! Черное пятно было величиной с некрупного медведя, и поначалу Демка так было и подумал. Но он видел, как бегают медведи, – здесь было что-то иное. Пятно тьмы совершало странные прыжки, явно стараясь настичь лошадь.

Демка всплеснул руками в бессилии: нет ничего, что можно использовать как оружие. Все знали, что у Егорки положен твердый уговор с Волчьим Пастухом, что за скотину, отданную под его присмотр, бояться нечего. Но если это медведь… может, он какой-то раненый, искалеченный, что бегает так странно?

Предостерегающе вскрикнул Егорка, замахал руками и посохом:

– Назад, ребята! Назад!

Лошадь промчалась мимо и исчезла во тьме. А Демка увидел перед собой, шагах в десяти, некое существо, которому не смог бы подобрать названия.

Существо стояло вроде бы на четвереньках, но ноги его были согнуты, а руки выпрямлены и опирались о землю. На маковке торчали высоко посаженные волчьи уши. Морда тоже была вроде звериной – вытянутая, с приоткрытой пастью. Над этой пастью виднелись вполне человеческие лоб и глаза, а ниже морды – черная борода. Глаза горели зеленоватым огнем.

Демка застыл и безотчетно ухватил за плечо Ившу, не дав ему себя обогнать. Вокруг зазвучали крики ужаса: мальчишки тоже увидели странное существо.

– Назад! – кричал рядом Егорка. – Скорее! Мальцы, бегом отсюда!

Демка попятился, оттаскивая за собой Ившу. Бородатый полуволк двинулся к ним. Перемещался он странно: опирался о землю руками, на вид вполне человеческими, но покрытыми густой черной шерстью. Задние ноги у него были длиннее рук; существо не могло толком идти ни на двух ногах, ни на четырех, а перемещалось прыжками, отталкиваясь задними ногами и опираясь на руки. Лунного света хватало, чтобы Демка разглядел и эти руки с человеческими пальцами – на них блестели острые когти, – и морду-лицо, от волчьих ушей до человеческой бороды с седыми прядями по бокам.

– К костру! – крикнул Егорка. – Огнем!

Две его собаки опередили людей и бешено лаяли на чудовище, стараясь отогнать или хотя бы задержать. Оно взмахнуло рукой, едва не задев одну собаку, но та успела отскочить.

– Бегом назад все, глядь! – заорал Демка.

Он не понимал, что такое видит, но с головы до ног его наполнило холодное и ясное чувство смертельной опасности. Когда он успел заснуть, чтобы увидеть такой жуткий сон? Но сон все не кончался, и он понимал, что умрет страшной смертью раньше, чем проснется, если чудище до него доберется.

– К костру! Демка, к костру! – кричал Егорка. – А ну, куси его!

Это он приказал собакам, а сам засвистел так, что заложило уши и задрожал лес. От свиста этого разом ударил ветер, понесся по деревьям, за ним полетел шум, будто кто-то невидимый, огромный кинулся бежать прямо по вершинам.

Даже чудовище замерло, и Демка вслед за Егоркой пробежал несколько шагов назад – к костру.

– Мальцы, в город! – крикнул Егорка. – Коней сколько сможете соберите, и их тоже в город. Демка, держи его!

Егорка выхватил из костра горящий сук и швырнул в чудовище. То уклонилось, отскочило. Поняв, что надо делать, Демка тоже бросил горящий сук. При свете огня его глаза снова увидели такое, чему отказывался верить разум. Избегая встречи с огнем, чудовище повернулось, и Демка смог рассмотреть его целиком. В задней части оно походило на волка – волчья спина, задние лапы, хвост! – а передняя часть куда больше напоминала человеческую – торс, руки, шея, человеческая голова, только уши волчьи, нос и челюсти звериные. С головы спускались густые, спутанные черные волосы и сливались с такой же черной, с проседью, бородой. На плечах и руках просвечивала кожа, но на груди и животе она густела, переходя в плотный шерстяной покров.

Демку трясло от ужаса: ни человек, ни волк не могут напугать так сильно, как смесь того и другого в одном существе. Зеленоватые волчьи глаза были устремлены на людей, губа поднималась, обнажая волчьи клыки.

– Бросай! Бросай! – кричал Егорка. – Огня он боится!

И снова засвистел.

Крик его только увеличивал жуть: доказывал, что чудище существует на самом деле, а не мерещится.

В глубине леса раздался волчий вой. Навалилась безнадежность: да сколько же их там! Если сейчас бросятся стаей… Костер уже еле горел – Демка с Егоркой расшвыряли все горящие сучьи. Заболели обожженные ладони, но до сознания это почти не доходило. Головни тлели и дымили на влажной траве.

– Держись, парень! – слышал Демка задыхающийся голос старика. – Помощники мои уже близко!

Краем глаза приметив под ногами несколько сучьев, Демка пинком отправил их в костер. Но как же медленно они разгорались! Две Егоркины собаки наскакивали на чудовище, щелкали зубами, но едва успевали уворачиваться от ударов когтистой руки. Вот одна собака с визгом покатилась по земле.

Демка выхватил загоревшийся сук, стал размахивать им, чтобы усилить пламя. Заодно прогонял этим движением ледяное оцепенение жил. Он понимал, что от жуткой смерти его отделяют несколько шагов, но понимал и то, что бежать бесполезно, – это страховидло его настигнет, прыгнет сзади на спину, перекусит шею… А потом бросится на мальчишек. Не имея времени оглядеться, он не знал, все ли убежали или какой-нибудь балбес обеспамятел от страха и таращится, разиня рот, – готовое угощение чудищу. И Демка орал во всю голову, вопреки своему страху, с удалью отчаяния, чтобы хоть не стыдно было за последние свои мгновения.

– А ну давай, лешачий выродок! Рожа твоя шитая, нос плетеный, язык строченый, ноги телячьи, уши собачьи! Ступай сюда, ляд тебя бей! Ёжкина касть, подойди только! Я тебя угощу, попомнишь меня, страхоёжище! Раздерись ты громом, свинорылое ты страховидло лупоглазое! Провались ты сквозь землю, хрен курячий, ступай на мхи, на болото глухое, на дерево сухое! Жаба тебе в рот! Чур черных, чур белых, чур своих, чур чужих, чур и меня еси, а тебе, косому, лихому, три соломины в глаз!

Не раздумывая, он нес эту околесицу, перемежая обережные слова черной бранью. Неизвестно, что подействовало, но человек-волк попятился. Ободренный Демка сделал несколько шагов вперед. Горящим суком рубя воздух перед собой, словно Перун огненной молнией, он кричал, срывая голос:

– Михаил-Архангел, Никола Милостивый, Кузьма и Демьян! Оградите меня железным тыном, от земли до неба! А, не нравится! Пошел вон, жабий выкидыш!

Взгляд Демки зацепился за какое-то свечение под деревьями опушки. Снова оглушительно засвистел Егорка, и из тьмы леса на луг разом вылетели десятки зеленоватых светлячков. Окончательно перестав что-то понимать, Демка отшатнулся – а на человека-волка прыгнули несколько стремительных серых теней.

Раздался полувой-полурев: чудище впервые подало голос, и в нем слышалось нечто от человеческого голоса. Демка невольно пригнулся. Выйдя из леса, несколько волков набросилось на чудовище, на миг оно исчезло под их серыми телами… а потом волки прыснули в разные стороны. А чудовище исчезло. Там, где Демка видел его мгновение назад, осталось пустое место. Демка лихорадочно завертелся, держа перед собой тлеющий сук и отыскивая врага: подкрадется сзади! Но того нигде не было – лишь Егорка, две собаки у его ног и затухающий костер в нескольких шагах позади.

– Где? Где это чудоёжище?

Демка еще раз огляделся. Волки исчезли. На лугу не осталось никого, кроме их с Егоркой и двух собак. Одна лихорадочно зализывала рану в боку. Вторая тоненько выла, будто жалуясь на пережитый испуг.

– Ушел он… – слабым голосом сказал Егорка, и по этому голосу Демка вдруг понял, как же сумежский пастух на самом деле стар. – Сгинул, проклятый.

– Они… его… разодрали? – Демка все оглядывался. Собственный голос показался очень хриплым: он сорвал его, а сам и не заметил, как дико орал. – Волки? Тут были волки? Я видел!

– Были волки. – Егорка слабо кивнул и всем весом навалился на свой посох. – Разорвать они его не могут – он ведь дух. Прогнать только. Как вцепятся – он и сгинет.

– Дух?

– Двоедушника дух. Голодом томим ненасытным. Доберись он до нас, глотни крови живой… Как он человек пять-семь задерет, так снова телом обзаведется, и тогда ему вовсе удержу не будет.

Демка сел на землю: вдруг задрожали ноги, все мышцы и жилы ослабли.

– Дед, откуда у нас такое?

– Пойдем-ка. Пойдем в избу ко мне, – не отвечая, велел Егорка. – Нечего тут делать… все равно кони ушли.