Глава 2

– Я его уже в-видел.

Демку било крупной дрожью – началось еще по дороге от луга к Егоркиной избенке. Теперь он сидел перед печью, в избенке было тепло, но дрожь никак не проходила. Егоркино жилище топилось по-черному, и для дыма пришлось оставить дверь открытой. Демка с тревогой косился на нее, но Егорка его успокоил:

– Не бойся, в избу он не войдет. Да и нынче не покажется больше. Полночь миновала.

– Я его видел где-то раньше, – твердил Демка. – В морду глянул – знакомое что-то признал. Ляд его бей…

– Помстилось тебе, – уверенно возразил Егорка. – Не видел ты его нигде.

– Врешь, дед, я знаю. Это… это Хоропун был, да?

Не сказать, чтобы чудище было похоже на Хоропуна, но некое сходство с чем-то знакомым имелось. И ведь известно, что умерший плохой смертью не будет лежать спокойно и, скорее всего, превратится в упыря. Едва осознав, что случилось и кто на них напал, Демка сразу подумал о Хоропуне.

– Не он это.

– Должен быть он. Я знаю, что не лежать ему мирно. Я его… во сне видел, – признался Демка. – Будто приезжала какая-то боярыня коня подковать, а я смотрю – тот конь и есть Хоропун. В ту самую ночь, как он сгинул.

– О как! – Егорка оглянулся на него, приоткрыв глаза пошире, словно никогда о таком диве не слышал, но Демка видел, что старик не очень-то и удивлен.

– А теперь вон что… Ведь нам то страховидло не привиделось? Что это было, дед?

Егорка не ответил, глядя в устье печи. Лицо его, обычно добродушное, стало суровым.

– Ты, парень, не говори никому, будто знакомое признал, – сказал он помолчав, и голос его прозвучал непривычно повелительно. – Пользы не будет, нечего народ мутить.

– Это… да, – согласился Демка, вообразив ошарашенные лица Агашки, Вукола и прочих. – Какая уж тут польза… Крик один.

– Дверь притвори да ложись спи. – Егорка кивнул на скамью. – Утро вечера удалее.

Подойдя к двери, Демка выглянул наружу. Луна невозмутимо красовалась над лесом, пели соловьи и дрозды, веяло прохладным и сладким духом едва распустившейся листвы. Дрожь его прошла, и уже сейчас не верилось, что он своими глазами видел жуткое существо – полуволка-получеловека. «Михаил-Архангел, Никола Милостивый!» – вспомнил Демка и перекрестился. Кто-то все-таки услышал его, прикрыл «железным тыном», невидимым, но прочным. С благодарностью вспомнилась Устинья, научившая его этой молитве. Видела бы она это! И еще подумалось: об этой битве не стыдно было бы ей и рассказать. Хоть он едва порты не намочил от страха, однако же не побежал. От одной мысли об Устинье теплело на душе, и Демка с удовольствием втянул свежий запах ночи. Жив! И мальчишки живы, и лошади все.

Над раной своего пса Егорка пошептал, поводил вокруг пальцем – и та закрылась, подсохла на глазах. Только эта рана сейчас и подтверждала, что блестящие звериные когти на почти человеческой руке Демке не приснились. А подпусти он чудище ближе – одним ударом могли бы живот разорвать.

Вернувшись в избенку – та вся была столь мала, что Демке, с его ростом, только и было место улечься, – он растянулся на лавке, укрылся своим кожухом. Закрыл глаза и подумал: не дай бог, приснится это страхочудище… Лучше бы Устинья приснилась. Потянуло к ней, как тянет из холода в тепло, из тьмы в свет. Можно же теперь и навестить их с Куприяном в Барсуках, рассказать, что тут произошло. Даже надо – Куприян лучше других разберется, что такое это было… и не вернется ли оно опять. И с мыслью, что жуткое происшествие дает ему вполне весомый повод наведаться в Барсуки и рассказать о нем, не стыдясь себя, Демка заснул почти счастливый.

* * *

Через отворенную дверь на пол возле лавки лился солнечный мед. Свежий теплый воздух, налитый духом трав, нес блаженство с каждым вдохом, птичий утренний гвалт усилился и звучал деловито. Открыв глаза, Демка вспомнил ночь – и содрогнулся. Не верилось, что все случилось наяву, но уж слишком жива была в памяти та жуть.

Егорки в избушке не оказалось – видно, давно ушел к стаду, гостя будить не стал. Пригладив волосы, Демка вышел и направился к луговине: посмотреть, остались ли какие следы. Да и просто тянуло к месту, где видел невиданное. Посреди ясного летнего утра в ночную жуть совсем не верилось.

Еще по дороге через рощу до Демки стал долетать гул голосов. На луговине обнаружилось целое общество: несколько десятков сумежан осматривали траву, толковали и спорили.

– Да вон он! – завопил вдруг кто-то.

Демка вздрогнул и живо огляделся: неужели страховидло опять вылезло? Или нашлось в кустах дохлым? Но оказалось, что показывают на него, и к нему обратились десятки изумленных лиц.

– Демка, смотрите! Сам идет!

– Живой?

– Живой!

– Желанныи матушки!

– Стой, погоди – живой ли? Может, он сам теперь упырь!

– Да он всегда таким был! – хихикнул старик Немыт.

– Демка, ты жив! – К нему почти подбежал Ефрем. – А крестная твоя воем исходит – думает, сожрало тебя то чудище!

Демку мигом окружили, осмотрели, даже потрогали. Оказалось, по Сумежью прошел слух, что ночное чудище его разорвало и сожрало. Мальчишки рассказали, что Демка вместе с Егоркой остался отгонять волколака, вооруженный только горящими сучьями из костра, но вслед за ними в погост он не вернулся, и что с ним стало, доселе никто не знал. Шли сюда, опасаясь найти его растерзанным в клочки.

– Да живой я, живой! – отбивался Демка. – Руки убери, нечего меня щупать, я тебе не девка!

– Павшину кобылу волколак чуть не загрыз! Вот такие у нее царапины, и укушено прямо на шее!

– Да ты расскажи, как вы отбились-то?

– Ты как – порты не намочил? – ехидничал дед Немыт.

Все хотели услышать от взрослого видока о событиях ночи. Стоило Демке заикнуться, что не до басен ему, поесть бы чего, как сам староста Арсентий повел его к себе домой, усадил за стол, велел бабам подать всего, что сыщется в печи и в погребе. Сама хозяйка низко кланялась Демке, призывала на его нечесаную голову божье благословение: среди спасшихся ночью отроков был и ее младший сын Кирюха. Демка и правда сильно проголодался; смущенный непривычным почетом, он налегал на кашу с маслом и блины со сметаной, а человек пять-шесть лучших сумежских мужей сидели на лавке и ждали, когда можно будет приступить к расспросам. Во дворе гомонили бабы; через их толпу с воплем пробилась Мавронья, растолкала отцов и припала к Демкиной груди: она его уж оплакала.

Суета продолжалась далеко за полдень. Демка не раз пересказал, что видел, слышал и делал, но, помня наказ Егорки, не упомянул о замеченном сходстве волколака, как он думал, с Хоропуном. Вуколовы домочадцы тоже были в числе слушателей и, судя по их ошарашенным лицам, о своей беде уже и забыли.

Вспомнив о работе, Демка пошел было в кузню, но и там весь день толпились любопытные, и Ефрем, которому они мешали, отправил Демку домой. Лишь ближе к вечеру от Демки отстали: надо было решать, как пережить ночь. Собрание перед Власием постановило в ночное лошадей не гонять, запереть ворота Погостища, а на валу разжечь костры и выставить сторожей. Посад тоже окружить со стороны поля цепью костров, заготовив побольше смоляных факелов – метать в чудище, если покажется. Демка вспомнил, что Егорка упоминал о полнолунии: выходило, что обороняться надо еще две ночи, потом волколак сам сгинет. До следующего полнолуния…

Когда расходились с площади, кто-то тихо окликнул Демку и тронул за рукав. Обернувшись, он увидел Еленку, попову вдову. Выглядела она бледной и озабоченной, как все бабы, хотя сыновей-подростков у нее не имелось, а была только Тёмушка, единственное ее дитя.

– Демка, зайди ко мне, сделай милость! – полушепотом позвала Еленка, кивая на свои ворота. – Важное дело к тебе есть.

Демка зашел с охотой: близ поповских ворот ему всякий раз вспоминалась Устинья. Приятно было бросить взгляд на избу, где он видел Куприянову племянницу. Заведя Демку во двор, Еленка остановилась у крыльца.

– Дело у меня небольшое. Просьба к тебе. – Женщина несколько мялась. – Некого мне больше попросить, нет здесь родни… Чужие узнают – пойдет разговор. А ты уж знаешь кое-что…

– Да что такое, мать? Не томи.

– Надо мне с Куприяном повидаться. – Еленка решилась. – Да куда мне самой… дочь оставить не на кого. Съездил бы ты в Барсуки, а, Демка? Я тебе Соловейку дам, перекусить соберу…

– Да я и сам хотел! – обрадовался Демка. – Куприяну передать, что у нас за дела творятся.

– Вот-вот. И еще скажи… у меня весть для него очень важная. Пусть наведается к нам, да поскорее. Выручи, ради бога. Сможешь завтра на заре съездить, или Ефрем тебя не отпустит?

Демка взглянул на солнце – до заката еще оставалось время.

– А я нынче же и съезжу. Из кузни меня Ефрем выставил, а на заре еще сторожа будут у ворот – без ведома не проехать.

– Не страшно тебе – на ночь глядя?

– До полуночи обернусь, а страховидло только в полночь вылезет, – с видом бывалого борца с нечистью ответил Демка. – При солнышке не посмеет, хрен куричий.

– А ты все же… – Еленка явно колебалась и тревожилась, – осторожнее. Возьми с собой хоть что… не знаю… топор, что ли?

– Я молот свой возьму! – Демка обрадовался этой мысли. – Мне с ним сподручно. Полезет – любой зуб вышибу, на выбор.

Он не бахвалился: опыт молотобойца наградил его способностью попадать тяжелым молотом в нужную точку с нужной силой.

– Ну, храни тебя бог…

* * *

Пока Еленка седлала лошадь, Демка сбегал в кузню за молотом; замотал его в тряпье, чтобы скрыть с глаз, однако, выезжая из Сумежья, чувствовал себя Добрыней-богатырем, что собрался на бой с чудищем о двенадцати головах, двенадцати хоботах. Поначалу посмеивался сам над собой, но, когда дорога влилась под лесную сень, смеяться перестал. Вечер был ясный, солнце золотило верхушки берез, по обочинам дороги вместо желтых глаз лихорадок белели приветливые цветы земляники. Выдадутся солнечные дни – скоро и ягоды появятся, нальются жарким румянцем, как те девки, что пойдут их собирать. Мерещилась Устинья, тонкая и высокая, в белой девичьей вздевалке похожая на березку, как она идет с туеском через мелкую траву, опущенные глаза выискивают красные ягоды. Как присаживается гибким и ловким движением, протягивает руку, словно лаская теплую от солнца ягодную щечку, и та сама прыгает ей в ладонь… Толстая русая коса спускается по груди до пояса… Лицо Устиньи, вроде бы обыкновенное, освещало душу, словно в ней заключалась какая-то неизведанная ценность. И никого во всей волости Демка не знал, кто был бы достоин этим сокровищем владеть. Был Воята Новгородец – убрался восвояси, и слава богу.

Лес был пронизан птичьим пением – скачи да радуйся. Но следовало помнить, что таит в себе этот лес, и Демка пристально скользил взглядом по зарослям вдоль дороги. Если он успеет увидеть страховидлу – есть надежда от него ускакать, догнать лошадь оно, как вчера выяснилось, не может. Потому и нападает из засады… Но не при солнце же! Таким, как волколак, при ясном дне разгуливать не дозволено.

Что это за чудище, откуда взялось? Первая мысль – о Хоропуне – день спустя уже не казалась Демке убедительной. На его светловолосого, худощавого приятеля страховидло совсем не походило. Неужели тот свет наделил его не только волчьими лапами и хвостом, но еще черными с проседью волосами и такой же бородой? Нет, не Хоропуна оно напоминало. Но кого? Кого-то столь же знакомого…

А ведь Еленка, пожалуй, знает кое-что, раздумывал Демка. Что-то же она собирается поведать Куприяну? От Еленки мысль перескочила к ее сгинувшему мужу, отцу Касьяну, и связала эти два события. Хмурясь от усилия, Демка стал вспоминать. Незадолго до Купалий прошлого лета отец Касьян поехал на этой самой Соловейке в Ящеров погост и не вернулся, пропал. В дупле дерева нашли все его вещи, вплоть до нательного креста, а самого не нашли – ни живого, ни мертвого. Может, его страховидло сожрало? Было ли тогда полнолуние? Этого Демка почти год спустя не мог вспомнить. Однако сейчас до Купалий остается около месяца… Новое полнолуние с ними почти совпадает… Выходит, что и прошлогоднее исчезновение сумежского попа вполне могло прийтись на полнолуние. И не явилась ли им вчера жуткая разгадка этой тайны? Статочно, Еленка о чем-то таком и думает…

Но даже мысли о волколаке не могли приглушить невольное ликование, что лезло из-под тревог, как свежая трава из-под палых листьев. Еще немного – и он увидит Устинью. Она удивится, вопросительно взглянет на него своими серьезными серыми глазами в длинных черных ресницах: дескать, чего тебе здесь надобно, Бесомыга? А он ей и расскажет… В Барсуках тоже теперь гулянья по вечерам… Раза два сумежские парни уже ходили туда, отвоевав это право на бое в Зеленую Пятницу, но Устинью Демка видел только один раз, издали. Если Куприян опять предложит ему переночевать, можно будет сходить туда с Устиньей. Тогда уж верно слухов не оберешься: скажут, зачастил Демка к Куприяну… Демка понимал, насколько пустым был бы такой слух, но даже такая связь с Устиньей была приятна. Она узнает, что он умеет не только от нечисти бегать. Может и постоять…

В Барсуки Демка въезжал на закате, когда коров гнали с выпаса по домам. Пышнотелая молодуха со знакомым лицом помахала ему рукой: Оксенья, двоюродная сестра сумежского Сбыни. Несколько прежних зим они с Демкой виделись на здешних супредках, но с прошлой осени она замужем. При виде Демки Оксенья удивленно округлила глаза: чего это ему здесь понадобилось? Да еще и верхом едет, что твой боярин! Махнув Оксенье, Демка отвернулся и стал шарить взглядом по бабам, ведущих домой коров, – нет ли здесь Устиньи?

Однако ни на улице, пока ехал вдоль Барсуков, ни на Куприяновом дворе Устинья не попалась. А оставив Соловейку у крыльца и войдя в дом с обычным приговором «Здоровья в избу!», Демка, к своему изумлению, вместо девушки застал там Егорку.

– Лезь в избу! – не без удивления, но приветливо предложил Куприян и хмыкнул: – Долгонько ж ты бежал в этот раз!

– Чего долго-то? – Демка сразу не понял насмешки. – Я на Соловейке поповской ехал, а она, чай, не Сивка-Бурка, чтоб леса дремучие мимо глаз пропускать, озера синие хвостом заметать!

– На Соловейке поповской? – Егорка пристально взглянул на него. – С чего бы?

– Еленка мне дала. Еленка меня прислала к тебе, дядька Куприян, отца Касьянова вдова. Повидаться просит.

– Ну, мне пора. – Егорка встал со скамьи. – И так задержался…

Застать здесь сумежского пастуха было делом удивительным: тот не ходил по гостям, и Демка сообразил, что вообще не встречал его нигде, кроме лесов и лугов вокруг волостного погоста. Судя по лицам гостя и хозяина, разговор между ними был долгий и значительный. Не стоило гадать о его содержании: о ночном происшествии Куприян уже знал.

Егорка вышел, Куприян указал Демке на то же место. Садясь, тот украдкой огляделся, прислушаться: Устиньи не были ни видно, ни слышно где-то поблизости. Ни следов стряпни, ни забытого платка… На столе горшок и две ложки; проходя мимо, Куприян забрал их и бросил в бадью, стало быть, это они с Егоркой ужинали.

– Голодный?

– Благодарствую… Меня Еленка накормила, перед тем как ехать. Нынче целый день кормят. – Демка ухмыльнулся. – Будто Никольщины или еще какой праздник.

К тому, что уже сказал, Демка мало что мог добавить. Как и к рассказу о страховидле: Егорка, надо думать, сказал побольше, чем мог он. Но очень хотел кое о чем спросить.

– А где… племянница твоя? – смущаясь, выдавил Демка. – А то… опять вылезет это чудоёжище… Гуляют у вас девки-то по вечерам?

– Девки гуляют, – внешне спокойно, но с налетом внутренней удрученности ответил Куприян. – А Устяши нет.

У Демки от этих коротких слов будто свеча в душе погасла: сразу все вокруг потемнело. Чуял же, что ее нет поблизости, но надеялся, что чутье обманывает.

– Где ж она?

– В монастырь уехала, к матери Агнии.

Отчасти на душе полегчало: Демка успел вообразить, что Устинья вышла замуж. Хоть и не время для свадеб, но, может, испугалась, что если ославят ведьмой, то никто потом не возьмет… На такую невесту всегда охотники найдутся.

– А… воротится когда? – скрывая облегчение, спросил он.

– Никогда. Поступить в инокини хочет.

Демка сидел на лавке, но что-то словно дернуло его вниз. Потянуло уцепиться за скамью, чтобы не провалиться… и все равно охватило ощущение падения в темный холод.

– Это как же?

– Давно она собиралась… – вздохнул Куприян, которому незачем было скрывать свое огорчение. – Уж лет пять, если не больше. А теперь, сказала… словом, сказала, что пришла пора. На Пасху я отвез ее на пение, а там она сказала, что не воротится со мной, останется…

При запертой церкви в Сумежье Пасха прошла почти незамеченной: усердные к вере молились у себя дома, а неусердные соблюдали дедовские обычаи, да бабы справляли свои «святые пятницы», как сами знают. Трофим, в Новгороде привыкший чтить церковные праздники, с семьей ездил в Усть-Хвойский монастырь, Демка об этом слышал. Стало быть, уже недели три прошло. Устинья могла уже успеть постричься. Пока он воображал, как увидит ее, она там, в Усть-Хвойском, в церкви, в черном платке, среди так же обряженных старух, псалмы поет. Нет у нее и мысли о нем, Демке Бесомыге, у нее теперь другие заботы…

Онемев, Демка сидел, застыв, и не мог собрать себя в кучу. Казалось бы, ему что за дело – не по шерсти рыло! Для него это что меняет? Вроде бы и ничего. Но куда-то делось все его воодушевление, гордость собой… Победа над барсуковскими стала бессмысленной. Кому все это теперь надо? Она улетела, как лебедь за облака, в другую жизнь, полную молитв и отречения от всего земного… Все равно что умерла…

– Это моя вина! – вдруг сказал Куприян.

Демка взглянул на него: знахарь выглядел таким же опечаленным, и это стало видно, когда он перестал насильственно улыбаться.

– Сказала: коли ты, дядька, сызнова за прежнее ремесло взялся, придется мне за тебя день и ночь бога молить… Ну а как не возьмешься? – Куприян развел руками. – Глаза б мои не видели шишиг этих проклятых, помощничков. Да и как было без них обойтись? Без того она сама до сих пор бы, статочно, в непросыпе лежала. А теперь уж, коли такие дела пошли, – он кинул на дверь, имея в виду услышанное от Егорки, – и вовсе не приходится мне их обратно в болото провожать. При таких делах без шишиг – как без рук. Может, боялась она, что ей их после меня взять придется, – больше-то у меня нет никого. Да разве ж я змий, враг детищу своему? И сам не отдал бы ей. Не такая она, чтобы с шишигами водиться.

– Если б этом было дело, – в сердцах ответил Демка, – я бы сам твоих шишиг взял!

– Ты? – Куприян сдавленно хмыкнул по своей привычке. – Не потянешь ты, Демка, сей хомут. Тут большая храбрость нужна, иначе разорвут тебя свои же шишиги.

– Потяну! Научи меня – а храбрости я найду! Я понял… – Ясно Демка понял это в тот самый миг, как об этом заговорил. – Я в тот раз мертвой девки испугался – захворал, чуть дуба не дал. А потому что не знал ничего. От таких бежать нельзя. Я того страховидла не забоялся, и вот, ничего. Рассказал же тебе Егорка?

– Это правда, – согласился Куприян. – Я подивился еще.

– Ты что же – меня трусом считал? – Демка набычился. – Что смогу старого деда и мальцов перед этим хреном курячим бросить и бежать? Я того и не думал! Не хочу больше нечистой силы бояться, будет с меня! Хочу научиться… ее одолевать. Научи, дядя Куприян! Я смогу. Не видел ты, как мы с Хоропуном на Черное болото ходили!

– Ну, расскажи. – Куприян ровно положил ладони на колени, настраиваясь слушать. – Я уж слыхал, сгинул Хоропун? Тебе та мертвеница оплеуху дала, а его себе забрала? Как же ты отбился?

– Его забрала?

Демка, сперва опешив от этих слов, вдруг взглянул на дело по-иному. Все началось перед Ярилой Зеленым – с того, что Хоропуну во сне явилась дева Евталия и пообещала открыть клад… И не она ли была той боярыней, что приехала во сне «коня подковать»? Так обещание клада было вздором, обманом? Приманкой для жадных глупцов, думающих, что можно вот так просто на пустом месте богатым стать, серебро из болота добыть? А уж выплыть на другой стороне озера лукавой обитательнице гроба – труд невелик.

– Ёжкина касть…

Демка сидел, как мешком по голове ударенный. Куприян терпеливо ждал, а в глазах его светилось понимание и некое новое любопытство…