Глава 3

До Усть-Хвойского монастыря от Барсуков добраться было совсем просто: на лодке вниз по течению сперва Ясны, потом Хвойны. При впадении Хвойны в Ниву он и стоял, как говорили, вот уже более ста лет. Основали его, как и многое в Великославльской волости, новгородские бояре Миронежичи. Первой его игуменьей была дева из рода Миронежичей, и это вошло в обычай, соблюдаемый до сих пор. Мать Агния, нынешняя игуменья, в волости считалась за чудо сама по себе. При виде ее Устинье каждый раз хотелось наклониться, признавая ее духовное превосходство, столь же заметное, как разница в росте между нею и простыми людьми. Мать Агния, женщина лет тридцать или несколько больше, ростом и сложением была как десятилетняя девочка, но это не мешало ее величию, ее властной и притом мягкой повадке. Не она казалась маленькой перед прочими людьми, а они перед ней – неуклюжими верзилами.

– Зайди ко мне, – кивнула мать Агния Устинье, когда утреня закончилась и монахини стояли перед крыльцом своей маленькой деревянной церкви, провожая отца Ефросина. Тот жил в своей келлии за оградой монастыря и трижды в день приходил служить.

Монастырь прятался в лесу, в версте от берега Нивы. Высокий тын окружал площадку, где в середине стояла церковь Благовещенья с пристроенной к ней трапезной, напротив – маленькие срубные келлии. Позади, за тыном, стоял скотный двор, за ним – огороды за плетнем. Собирая с волости дань, Нежата Нездинич, родич матери Агнии, уделял инокиням часть хлеба для пропитания и воска для свечей, но чтобы прокормиться, им приходилось трудиться не покладая рук. Для огородов шла горячая пора – перекапывать, высаживать рассаду, сеять семена, – и все эти дни Устинья была занята, так что даже у нее, молодой сильной девушки, заболела спина. Мать Агния благословила ее пожить в монастыре, потрудиться, пока решит, стоит ли ей остаться. Помощь Устиньи была очень нужна: из девяти инокинь шесть были стары, хворы и малосильны. Устинья одна за день делала больше, чем три других работницы.

Все думала: как там дядька? Мужчине на огороде работать не годится – ничего не вырастет, и Куприян, надо думать, наймет кого-нибудь в деревне, старую Перенежку и ее внучку Настасею. Следить, как они работают, ему будет некогда – еще ведь сеять, бороновать. На прощание она снова упрашивала его жениться, иначе в избе совсем перестанет пахнуть жилым. Устинья знала, что шишигам из горшка постоянно требуется работа, но дядька дал ей слово не пользоваться ими без крайней нужды.

Вслед за матерью Агнией Устинья прошла через площадку к срубам-келлиям. Игуменью сопровождала ее келейница, сестра Виринея, готовая исполнить любое повеление.

Келлия игуменьи ничем не отличалась от прочих – была почти так же тесна, бревенчатые стены ничем не прикрыты, а единственная роскошь – образ Богородицы новгородского письма, настоящая икона, а не те резные, деревянные, которых архиепископ не признал бы. В серебряном окладе с самоцветами, с лампадкой красного царьградского стекла, образ вносил в тесное помещение отпечаток роскоши духовных богатств.

Устинья вошла вслед за матерью Агнией, перекрестилась на образ, опустила глаза. Не просто так ее позвали: сейчас она узнает судьбу свою. Виринея встала с другой стороны от двери и устремила на Устинью недружелюбный взгляд из-под густых, вечно сведенных черных бровей, придававших ей грозный, почти воинственный вид. Она на голову с лишним возвышалась над матерью Агнией, и Устинья не могла отделаться от нехорошей мысли, что келейница напоминает бдительную, всегда готовую оскалиться сторожевую собаку. Ее грозный вид, как сказала однажды сама мать Агния, объясняется любовью, ей все время хочется защитить игуменью, да только на нее никто не нападает. Устинья же подозревала, что любовь эта простирается до ревности: Виринея опасается, как бы мать Агния не полюбила другую инокиню и не приблизила ее к себе, отдав должность келейницы. На Устинью, единственную молодую, приятную собой девушку в монастыре, к тому же новое здесь лицо, сестра Виринея взирала с особой, не совсем необоснованной подозрительностью.

– Сегодня три недели, как ты у нас, Устиньюшка, так ведь? – мягко спросила мать Агния. – Перед Великой Субботой дядька тебя привез, а теперь у нас третья седмица по Пасхе кончается.

Голос ее был удивительным: властность и ласка сливались в нем неразделимо.

– Так, матушка. – Устинья поклонилась.

– Нравится ли тебе у нас? Говори смело, не бойся.

– Нравится, матушка. – Устинья снова поклонилась.

– Мать Илиодора о тебе доброе говорит. В трудах ты усердна, старшим покорна. По дому не скучаешь ли?

– О дядьке беспокоюсь – как он там один? – призналась Устинья. – У него ведь нет никого, кроме меня, ни родни, ни жены…

«Только шишиги его горшочные», – мелькнуло в мыслях, но этого, конечно, перед игуменьей нельзя было сказать. Устинья не смела поднять глаз, но ощущала, как благожелательный и острый взор матери Агнии пронзает ее лоб и видит все, что за ним таится.

Ведь все в волости знают: к матери Агнии Господом приставлен особый ангел-прозорливец. Его не видит и не слышит никто, кроме нее, а она от него все помыслы стоящих перед ней ведает.

– Не лучше ли тебе будет к дядьке воротиться? Поживи еще с ним, пока не женится.

– Он, матушка, говорил, что не женится, пока я с ним, – смиренно ответила Устинья, смущенная, что приходится возражать. – Пока или замуж не уйду, или в обитель.

– Коли жениться не хочет, стало быть, ты нужна ему. Не жаль тебе дядьку покинуть? Ты ведь одна у него на всем свете белом.

– Жалко, матушка, но ты ведь знаешь… Кто же у Бога его душу вымолит, коли не я?

– А сама не боишься? Не вспомнила, что с тобой было?

Они говорили о тех днях, когда на Устинью напал непросып. Услышав об этом случае в тот день, как Устинья сюда приехала, мать Агния спросила: помнит ли Устинья, где была ее душа в те семь дней? Видела ли она что-то в своем наведенном сне? Куприян тоже об этом спрашивал, но ответить Устинья не могла; она знала, что видела какие-то сны, но восстановить их в памяти не сумела. И это тоже побуждало ее искать пристанища в монастыре: уж отсюда неблагая сила не заберет ее душу и не отправит блуждать невесть где.

– Смутно стала припоминать, – неуверенно ответила Устинья. – Видение или сон… Понемногу… по несколько слов. Видела я, будто некий царь сидит на троне из зеленого камня и золота. А стоит перед ним… некий дух, бес, обликом с женщиной схожий, но с головы до ног укутан не то в свои волосы, не то в темноту, и сквозь ту темноту немного светится зеленым. И только голос ее слышен ясно. Спрашивает ее царь: «Кто ты?» А она дерзко так ему отвечает: «А ты кто? Зачем тебе знать, каковы мои дела, царь Соломон?»

Мать Агния слушала внимательно, но при этих словах выпрямилась и немного подалась вперед.

– И снова вижу, спрашивает царь: «Кто ты?» Она назвала имя, но я не смогла его запомнить. Только помню, она сказала, что рождена бездною морскою и водами подземными. Он второй раз спрашивает: «Что ты делаешь?» Она ему: «По ночам я не сплю, по всему миру брожу, брюхатых женок ищу. Когда родить им, заранее мне ведомо, а как найду – младенца насмерть задушу, да и мать его, коли сумею. Тогда спрашивает ее царь: «Скажи мне, злой дух, какому ангелу покоряешься ты?» Она ему в ответ: «Ангел Божий по имени… – Устинья запнулась. – Имени не помню, не слышала я раньше о таком. И все, не помню больше ничего.

Мать Агния оглянулась в правую сторону, где, незримо для других, стоял ее ангел-прозорливец. Немного помолчала, потом сказала:

– Я просила ангела прояснить твою память. Послано было тебе чудное видение – сам царь Соломон беседовал с нечистым духом…

– Да, так! – вырвалось у Устиньи, и глаза ее широко раскрылись.

– Чтобы беса сделать безвредным, нужно вызнать его имя.

– А я не запомнила…

Устинья переменилась в лице от досады на себя. Она могла бы узнать, что за сила наслала на нее непросып, если бы запомнила имя, но увы – оно было ей незнакомо и не смогло зацепиться в памяти.

– Но что мне до того беса – а ему до меня? Я не замужем, младенцев у меня нет.

Лицо игуменьи застыло, словно пряча внутреннюю борьбу. И Устинья сама догадалась о смысле этой борьбы: мать Агния подозревала, что Устинье грозит опасность, но не решалась оставить ее в монастыре, чтобы не пострадали другие сестры.

Устинья впилась глазами в лицо матери Агнии – в овальном отверстии черного апостольника оно напоминало золотистую луну на ночном небе. Поднять взор пришлось совсем невысоко, но казалось, что мать Агния намного больше остальных, а просто находится очень далеко, и каким-то чудом с ней можно разговаривать, не повышая голоса.

– Я буду молить Господа, чтобы послала архангелов своих на защиту тебе. А ты помни: в любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх[17]. Понимаешь ли, что это значит?

– Если любишь Господа, бояться нечего. Полагайся на Него, и Он все устроит.

– Искренне ли веришь в то, что сказала?

– Да, матушка.

– Тогда выслушай. Я вижу, что ты для нашего жития пригодна, но Господней воли на то нет.

Устинья переменилась в лице. Нет? Так ей откажут?

– Ведомо мне, – мать Агния посмотрела куда-то в стену позади Устиньи, на ангела, – что ты станешь инокиней…

Устинья вспыхнула, устыдившись, что так быстро огорчилась, и мать Агния закончила:

– Но только когда овдовеешь.

– Овдовею? – Устинья, забыв о смирении, вытаращила на нее глаза. – Но я же девица! Нет у меня мужа!

Мать Агния улыбнулась, хотя глаза ее оставались серьезны:

– Ты молода, Устиньюшка. Матери наши тебе и в бабки годятся, в преклонных годах в обитель пришли. Сестра Виринея да мать Георгина в девичестве пришли, да еще Калидота, она хроменькой родилась. А все прочие – вдовы. Мужей схоронили, детей вырастили, тогда и пошли Богу служить.

Устинья не поднимала глаз, но не могла избавиться от мысли: сама мать Агния – тоже дева. Хромуше от рождения не сыскался бы жених, но дочь богатого и видного боярского рода легко вышла бы замуж, если бы желала, однако двоюродная сестра Нежаты Нездинича вступила в обитель двенадцати лет. Сперва в новгородский монастырь Святой Варвары, а когда пять лет назад на Хвойне умерла игуменья Домника, ее тетка, приехала сюда. Но у бояр свои обычаи, да и ангел при ней…

– Ты дева красивая, здоровая, работящая, разумная, честная…

Любая девка волости умерла бы на месте от гордости, если бы такое услышала от самой игуменьи, но для Устиньи эти похвалы звучали приговором.

– Ты выйдешь замуж, детей вырастишь… – мать Агния снова взглянула в воздух за спиной Устиньи, – четверых. А как младшего сына женишь, дела земные покончишь – так и приходи. Я тебя дождусь, ты сама еще после меня игуменьей станешь.

Это обещание для любой инокини стало бы поводом умереть от гордости, тем более что ранее в Усть-Хвойском монастыре игуменьи были только из Миронежичей. Даже Виринея в изумлении выпучила глаза, услышав это, и устремила на Устинью вдвойне ревнивый взор.

А Устинья подавила вздох. Упоминание о четверых детях и поразило ее, и убедило, что все решено, спорить и надеяться незачем. Против Божьей воли не пойдешь, а матери Агнии она известна. Нету у нее этих четверых детей – стало быть, и срок не пришел. А пока младший сын дорастет до женитьбы – это лет тридцать пройдет!

И даже то, что ей являлась бесовка – губительница детей, как-то перекликалось с необходимостью обзавестись семьей. Не будь ей это суждено, чем бы ей та бесовка была страшна?

– Так что и рада бы я была тебя оставить, да не могу, – закончила мать Агния. – Ступай с Богом к дядьке твоему, заботься о нем, коли так тебе велено. О видении том никому не рассказывай, но не бойся: Господь тебя не оставит. Скажи матери Илиодоре, голубка Виринеюшка, – обратилась она к келейнице, – чтобы сговорилась с Миколкой: пусть долбушку возьмет да Устиньюшку в Барсуки отвезет. Как раз, я знаю, самые игрища начинаются, – мать Агния улыбнулась не без лукавства, – ты себя сохранишь, да жениха присмотришь.

– Благослови, матушка, в дорогу, – безнадежным голосом ответила Устинья.

Мысленно она видела перед собой дорогу не по реке до Барсуков, а куда более длинную – длиной в жизнь, с дальним концом в густом тумане.

– Бог тебя благословит! – торжественно ответила мать Агния, и ясно было, что она тоже говорит о той, дальней дороге. – И помни: совершенная любовь изгоняет страх!

* * *

Утром на самой заре Устинья вышла к большому деревянному кресту, что стоял на реке, отмечая начало тропки в обитель. Подрясник, который носила в монастыре, она вернула матери Илиодоре и надела свою поневу и шерстяную свитку – утром было еще прохладно. Мать Агния велела выдать ей кое-каких съестных припасов – дороги предстояло дня на два, – и Устинья несла их в берестяном коробе за спиной.

У креста ее уже ждал долбленый челн, а в нем сидел мужичок с обширной загорелой лысиной, окруженной венчиком седых волос, с длинной седой бородой. Миколка жил в паре верст от монастыря, в лесу; летом бортничал и пас монастырское стадо, зимой снабжал обитель дровами и ездил за сеном. Семьи у него не было, кажется, никогда, но в каждой деревне и в каждом погосте водилась та или иная родня. Худощавый, подвижный, он ни в какой работе не знал устали, словно был вырезан из хорошо высушенного дерева. Живя один в лесу, Миколка тем не менее любил общество, был всегда весел и дружелюбен, всякому охотно брался помочь и делом, и советом. Как все такие люди, считался человеком «знающим», но Христовой веры не чурался и всякий день приходил в обитель на пение. Там-то Илиодора, мать-келарница, и поймала его, чтобы передать повеление игуменьи отвезти Устинью в Барсуки.

До Барсуков предстояло плыть против течения, и Устинья с Миколкой вдвоем взялись за весла. Миколка всегда был не прочь поболтать, но Устинья отвечала ему вяло. Со вчерашнего дня она старалась подавить тревогу и даже обиду. Мать Агния выслала ее из монастыря, хотя знает, что нечистая сила тянет к ней когти. Но вспоминалось застывшее лицо игуменьи, ее взгляд куда-то в пустоту, где она видела незримого для других ангела, и Устинья понимала: возможно, мать Агния повинуется переданной ей иной воле. А в ту волю не стоит пытаться проникнуть и тем более ее осуждать. Стоит помнить: совершенная любовь изгоняет страх…

Да и чего она боится? Воспоминания о чудных видениях были как вспышка – мигнули и пропали. Царь на троне зеленого камня, перед ним что-то темное, косматое, и сквозь космы на лице горят глаза. Царь спрашивал: «Кто ты? Какое дело делаешь? Какому ангелу покоряешься?» Ответов беса Устинья не запомнила. Но запомнила вопросы. Может быть, это и есть самое важное? Ведь мать Агния сказала: если вызнать имя беса, он станет безвредным.

Но зачем вызнавать – дева в домовине сама назвала свое имя: Евталия. И спрашивать не пришлось. Видно, сон тот был пустым, и незачем о нем думать.

Никуда не спеша, в полдень они остановились и сварили себе кашу на костерке.

– Что же – не понравилось тебе среди наших старух? – добродушно спросил Миколка, когда они сидели на бревне, поставив наземь котелок и ожидая, пока каша остынет. – И то верно: молода ты еще от белого света запираться. Старухи ревновать тебя будут, клевать что ни день. У дядьки-то тебе лучше.

– Я с пятнадцати лет думала: буду Богу служить, дядькину душу спасать, – вздохнула Устинья. – Он от волхования было отстал, да теперь опять принялся – и это из-за меня! Меня он хотел разбудить, чтобы я сто лет не проспала. Кому же и отмаливать его, как не мне!

– Отмаливать кого и в миру можно. Не только же иноческие молитвы Господь слышит.

– В миру… Боязно мне. Раз вот напал на меня непросып – мало ли, что потом будет? Уж в монастыре не достал бы меня никакой урок и прикос, ни с воды, ни с ветра, ни от злого глаза. А вон как вышло – мать Агния позволила мне вернуться, как овдовею, а я и не замужем! Это сколько же ждать!

– Чего же ждать? Быстрее замуж выйдешь, быстрее овдовеешь! – хмыкнул Миколка, и Устинья тоже засмеялась этому неожиданно простому решению ее затруднения. – Вернешься домой – и принимайся за дело.

– Легко тебе говорить! За худого замуж не хочется, а доброго где взять? Да так вот, разом?

– А игрища на что, по-твоему? Самое время им идет. В былые времена в Ярилины ночи сходились парни с девками у реки: кто с одной стороны, кто с другой. Девки на своем берегу оставались, парни на другой перебирались, чтобы, значит, с чужими гулять. Песни играли, круги водили. Кто за ночь кому приглянется – ту и уводили к себе. Один раз посмотришь, бывало, на девку, и уже знаешь: твоя или не твоя. И девки так же. Один раз в год такие игрища, одна ночь на все. Так и женились. А ты-то девка видная, состоятельная. – Миколка с одобрением осмотрел Устинью. – Зрелая, будто ягода в бору. Тебя взять всякий будет рад…

– Да я буду не всякому рада, – вздохнула Устинья. – Попадется… бесомыга какой-нибудь, наплачешься с ним.

– Так ни к кому сердце и не лежит?

Устинья покачала головой:

– Хорошие парни есть и у нас, и в других деревнях. Но как его угадать – своего? Воята Новгородец был хороший парень, да ему другая суждена. Он ради нее ни волколака, ни лешего, ни змея озерного не побоялся, она его ждет. Где же мне другого такого взять удальца? Да и змей, слава богу, улетел от нас невесть куда, не воротится.

Она хорошо помнила Вояту: его открытое приятное лицо, честные глаза. Вот кто всем хорош: и удал, и вежлив, и грамоте учен. Рода хорошего, уважаемого, всю Псалтирь с детства на память знает. Прошлым летом Воята не раз приходил к ним в Барсуки за советом; соседки еще тогда думали, что он положил глаз на Устинью, но она знала: он ведет свои опасные розыски ради другой девушки, той, которая нуждается в помощи и надежной опоре. Ее-то, Устинью, леший не уводил, родной отец не проклинал и на дно озерное, во власть беса в облике змея, не отсылал – не требуется ей отважный витязь. Слава богу, грех жаловаться. Не пострадав, такого сокровища не получишь, это справедливо.

Воята Новгородец был храбр той самой храбростью веры, что родится из совершенной любви. «Уповай на Господа и делай добро», – сказал царь Давид[18]; Воята жил по этому простому завету, и не было страха, способного его устрашить. По прошествии времени поповский сын из Новгорода уже казался каким-то витязем вроде святого Егория, и не верилось, что когда-то он был среди них. Да и ушел он не в райские обители: живет себе в Новгороде, дай бог ему здоровья. Может, когда-нибудь еще и воротится…

– Ты сделай, как в сказке сказывается, – подсказал Миколка, – задай женихам задачу. Пусть парень покажет храбрость свою, да и есть ли ему счастье-доля.

– Как же?

– Вот хотя бы… – Миколка кивнул на зеленые хвосты папоротника, окружавшие поляну; совсем недавно они пышно поднялись, среди них виднелись скрюченные ростки, напоминавшие Устинье только что вылупившихся, еще мокрых цыплят. – Знаешь, что ранние люди про папороть-траву говорили?

– Да уж кто не знает! Что в Купальскую ночь зацветает папороть-трава, горит ее цветок синим пламенем. Искать его нужно в лесу глухом, где крик петуха не слышен. – Устинья мельком вспомнила Вояту, как они с дядькой принесли ему в Лихой лог петуха, вспомнила его изумленное лицо, и невольно улыбнулась. – Кто цветок тот добудет, великую силу обретет: станет понимать, чего птицы щебечут, о чем коровы мычат, и зелия разные сами станут ему рассказывать, от чего лечат, для чего пригодны…

– Не один цветок, еще и корень волшебную силу имеет! – подхватил Миколка. – Его еще купальским корнем зовут, либо Ивановым, от сглаза его хорошо носить. А еще есть у него такое чудо. Как выпадет рябинная ночь[19], то если кто зайдет в самую чащу и папоротника куст одним махом с корнем вырвет, то на самом конце корня найдет перстень золотой. С тем перстнем многие дела можно делать. Под землей видеть – где какие клады лежат, где водяная жила есть. Невидимым стать. Ведьм и прочую пакость отогнать, а где навредили они – исправить.

– Нам бы такой перстень, пока я в непросыпе лежала! – вырвалось у Устиньи. – Да ведь его не сыскать, если бесы не помогут, а когда дядька шишиг своих вернул, ему уж и перстень не понадобился.

– Никогда никакая болезнь или нечисть не привяжется к тому, кто такой перстень носит. Скажи, что выйдешь за того, кто тебе такой принесет. Кто справится – тот и будет самый храбрый да удачливый. Да и тебя заодно обережет, чтобы больше не достала злая сила.

Устинья засмеялась, потом вздохнула, махнула рукой… Был бы здесь Воята Новгородец – он и такое бы сумел. А без него кому же?

Весь день они гребли, а на ночь попросились в Дедогощ, пребрежный погост. И Миколку, и Устинью везде знали и охотно пустили ночевать, покормили ужином и стали расспрашивать. Многие из здешних побывали на Игоревом озере, на Гробовище, и хотели знать, что о явлении девы думает мать Агния. За кого же следует признавать Евталию – за неведомую святую, прославленную нетлением, или за бесовку, которую земля не принимает? С самого появления красавицы в домовине об этом шли споры: одни говорили, что надо ей угождать и молиться, а другие – что от нее-то все беды и идут. Здесь, в Дедогоще, две бабы даже подрались за это.

– Приезжал из Сумежья Трофим-тиун, тоже расспрашивал, – рассказывал людям Миколка. – Мать-игуменья поведала, как архиепископ в Новгороде такие дела разбирает. Если откроется где новый чудотворец, то архиепископ посылает из Новгород попов толковых розыск чинить. Первое, надобно им выяснить, есть ли от тех мощей исцеления. Коли есть исцеления – стало быть, праведник, а нету – грешник. Если те попы найдут, что истинные исцеления есть, тогда архиепископ нашу деву за святую признает и церковь построить разрешит. А пока оно дело темное…

В Дедогоще говорили, что и у них многим помогал песок с Гробовища. Устинья помалкивала, не рассказывала о болезни Демки и своем наведенном сне. Только назавтра, когда они с Миколкой снова пустились в путь, заметила:

– Тревожно мне, Миколка. Мать Агния сказала, надобно вызнать о святой – так все разное болтают. Одни говорят, была она женой богатыря какого-то и от него к князю молодому ушла, другие – что она жена была самого князя и ему с богатырем изменила. То ли оболгали ее, то ли правда она в блуде провинилась – как теперь узнать. Говорят, Господь за невинную смерть жалует даром чудотворения, а еще говорят, кто дурной смертью умер, тому нет покоя и земля не примет, будет выходить. Если ее муж в озере утопил, князь о землю расшиб и река от того места потекла – что одно, что другое, разве ж это добрая смерть? Говорят, она из Царьграда была, крещеная. А умерла без исповеди, без покаяния. Крест вроде на ней видели, когда гроб открывали, а Демка сумежский говорил, не видел креста, видел только перстни золотые на всех пальцах. Не о том бы надо молиться, чтобы она святого песочку даровала, а о том, чтобы Господь ее душе дал упокоение! Разве не так? Пусть бы шла она к Господу, если невинна, он помилует, и не будет она у нас на Гробовище лежать, людям во сне являться. Добра она или зла, но где она – там между белым светом и темным прореха незакрытая, оттуда и лезут к нам пакости разные. Помнишь, какие холода пошли, как она объявилась? Сколько хворей по волости ходило! Демка чуть не умер от ее руки. Разве от святых умирают? Шла бы она своей дорогой, зачем на белом свете оставаться, коли умерла трижды по девяносто лет назад!

– Ну так помоги ей, – посоветовал Миколка. – Молись за нее, чтобы Господь ее душу призвал. И ей хорошо, и тебе. А я тебя молитве хорошей научу. Утром и вечером читай «Отче наш», а потом говори: «Взыщи, Господи, душу девы Евталии, коли возможно, помилуй, да не поставь мне во грех молитвы сей, и да будет твоя святая воля». И еще говори:

– Будет Господня воля, – закончил Миколка, – уведет он ее, куда ей положено. Живое к живому, мертвое к мертвому, а встречаться им не надобно, это ты права, девка…