Глава 4

Узнав, что Устиньи в Барсуках нет и больше не будет, Демка хотел тут же ехать домой в Сумежье. Даже с надеждой подумал о возможной встрече со страховидлой – вот попадись мне сейчас под руку… Но Куприян властно велел ему остаться и отправил на луговину, где гуляла здешняя молодежь: рассказать про волколака и наказать, чтобы к полуночи духу их там не было. Демка пытался перекинуть эту обязанность самому Куприяну, но тот сказал, что пойдет предупредить старейшин, а Демке, как видоку и участнику сражения, поверят больше. И он пошел, в досаде поерошив волосы. Устинье он хотел рассказать, как дрался с волколаком… ну, не дрался, но отбивался. Не побежал же! А без нее кому там рассказывать, перед кем гордиться? Перед парнями на десять лет моложе?

С Устиньей Демка был знаком давным-давно. По пути через деревню пытался вспомнить, когда увидел ее в первый раз, но не смог. Она его моложе лет на семь-восемь; когда она только начала ходить на девичьи посиделки, он, надо думать, был женат? Или успел овдоветь? Даже если Кикилии-Кильки уже не было в живых и он опять стал слоняться по гулянкам, Устинье он тогда должен был казаться стариком. Вдовец для молодых девок все равно что старый дед: и свадебную черту перешел, и похоронную, от отроков-ровесников две стены его отделяют. Пусть даже лет ему двадцать с чем-то, все равно одной ногой на том свете. Ждут его там, поджидают, в оконце поглядывают…

Ему же Устинья всегда казалась очень взрослой, чуть ли не старше его. Бывают такие девчонки, что кажутся взрослыми уже в восемь лет: уверенные, деловитые, надежная опора матери. Сами про все знают, как надо, и других научат. Их с первого взгляда видно: они даже играют так, будто важное дело делают. Как Демка теперь вспоминал, Устинья всегда смотрела на него немного свысока. Видать, знала, что суждена ей не обычная бабья доля: с замужеством, детьми, вечной возней с горшками, пеленками и рубашонками. Она будет жить в уединении, ради одного только бога, за прочной оградой монастыря, куда нет доступа чужим. Как царевна, которую ревнивый царь-отец прячет на дне моря или на вершине стеклянной горы…

Никогда раньше Демке и в голову не приходило, что его судьба может быть как-то связана с судьбой Устиньи. Но вот она исчезла – и словно само солнце покинуло Великославльскую волость. Навсегда.

Барсуковские гуляли близ берега Ясны. Направляясь от деревни к реке, Демка прислушивался, ожидая услышать пение. Однако пели в сумерках только соловьи, людских голосов не раздавалось. Может, гулянья сегодня и нет? В эту пору – от Ярилы Зеленого и до Купалий – гуляют всякий погожий вечер, но, может, тут уже знают про волколака? Егорка мог рассказать, проезжая мимо. Тогда от Демки уже ничего не требуется: можно вернуться к Куприяну и завалиться спать, раз уж ехать в Сумежье поздновато. Однако, когда он вышел к реке, среди темноты бросилось в глаза пламя костра на обычном месте. Никто не пел, не играл на рожке, плясок не было видно. Подходя ближе, Демка различил гул голосов и увидел, что вокруг костра не пусто: парни и девки сидят тесным кругом и что-то оживленно обсуждают. Раздавался смех: нет, не про волколака они говорят. Ну, сейчас вы у меня смеяться-то бросите…

– Да откуда же на корне возьмется перстень золотой? – услышал Демка недоверчивый и веселый девичий голос. – Наврал тебе Миколка, сказок нарассказал!

– А откуда все серебро, золото, железо берется? – отвечал девке парень, кажется, Лупандя. – С того света! А корень любой откуда растет? Тоже с того света! Вот папороть-трава его и приносит.

– Что же – каждый? Под каждый кустом по перстню золотому? Не может такого быть!

– Тогда уже все бы люди в золоте ходили!

– Как бы не так! Золото там есть, да не всякому в руки дается!

– Как же угадать, где оно есть?

– Мудрый человек угадает, под каким!

– Где ж такого мудрого взять? Чтобы такой корень найти, сквозь землю надо уметь видеть, а это только тому дано, у кого папороть-цвет уже есть… или перстень с «купальского корня».

– Тот сумеет, кто удачлив!

– Кому богом дано! Чтобы такой корень искать, три дня поститься и молиться надо! Возле цветка круг очертить и сказать: «Бесы из круга, бог в круг!»

– Наоборот, дурак! «Бес в круг!» Выгонишь беса из круга, не получишь ничего!

Демка, подойдя тихонько, присел за спинами, чтобы дослушать любопытный разговор.

– Да не в этом дело! – горячо доказывал Радим, Великушин сын. – Как пойдешь в лес глухой, где папороть растет, как наступит полночь, появятся всякие чуда и дива, бесы и черти, и ведьмы, волки и медведи, и змеи, и жабы, и всякие гады! Будут на тебя бросаться, пугать, щипать, смертью грозить! Нет сил человеческих это выдержать! А кто не убоится, сумеет отбиться и куст одним махом с корнем вырвет, тому и перстень золотой достанется! Вот как! Первое дело тут – храбрость. Без храбрости и счастья-доли не будет.

– А коли ты знаешь, отчего ж тебе счастья не попытать? – лукаво смеясь, предложила ему Настасея. – Награда-то вон какая – и перстень, и Устинья.

Устинья? Демка вздрогнул от этого имени. При чем она-то здесь?

И вдруг увидел, что среди девок, между Нежкой и Кулиной, сидит Устинья – в белой свитке, с тканым шелковым очельем с подвесками, спокойная и сдержанно-оживленная, как всегда.

Потянуло протереть глаза. Она ему мерещится? Снится?

– Устинья! – В изумлении Демка встал на ноги. – Ты как здесь… ты воротилась?

Уж не подшутил ли над ним Куприян, когда сказал, что племянница в монастырь ушла?

– О, Демка! – заговорили кругом. – Демка сумежский! Бесомыга!

Весь кружок обернулся к нему, вдруг заметив возле себя новое лицо.

– Ой, ты и подкрался! – Яроока передернула плечами, изображая испуг. – Будто волколак!

Но Демка едва отметил важное слово – во все глаза смотрел на Устинью. А она так же в изумлении смотрела на него, не понимая, как он здесь, в Барсуках, оказался.

– Здравствуйте беседовать! – запоздало поприветствовал он сборище, видя только ее одну.

– Будь здоров, Демка, – ответила Устинья, опомнившись. – Присаживаться и тебе! Я воротилась. Нет божьей воли мне инокиней покуда делаться, так мать Агния сказала. А ты здесь чего? На гулянья к нам?

– Я… нет. К дядьке твоему… – Демка все еще не мог овладеть собой, стараясь скрыть недоверчивую радость.

– К дядьке? По какому же делу? Неужто опять… – Устинья слегка улыбнулась, вспомнив их с Хоропуном позорное бегство.

– Еще хуже того. Не гулять вам нынче долго, девы красные и отроки удалые. Собирайтесь по домам.

– Это еще почему? Что такое? Ты, Демка, что ли, разгонишь нас?

– Не я, а кто похуже меня. Объявился у нас в волости волколак, под полной луной бродит. – Демка указал на небо, и все, проследив за его рукой, изумленно уставились на луну. – До полуночи кто домой не воротится, пойдет ему на угощение.

– Врешь! – недоверчиво сказал Радим. – Что это еще за басни?

– Не басни, а я сам его вчера ночью у нас близ Сумежья видел.

Демка стал рассказывать о вчерашнем – для того сюда и пришел, – а сам все не мог оторвать глаз от Устиньи, и волколак для него сейчас был не важнее букашки. Как и прочие, Устинья сперва слушала недоверчиво, но по мере рассказа недоверие уступало место сперва сомнению, потом тревоге, потом страху. Как и другие, она стала коситься на темные заросли и явно желала оказаться подальше отсюда.

– Так что расходитесь, коли не хотите сами с этой страховидлой повстречаться, – закончил Демка. – Пойдем-ка, Устинья, я тебя домой провожу. Что же ты, приехала, а дядьке на глаза не показалась? Он о тебе печалится…

– К нему Миколка пошел, он меня в челноке привез, – ответила Устинья, явно думая не об этом. – Ночевать у нас будет. А меня девки задержали, как увидели… я и заболталась…

– Вот, Демка-то какой храбрище оказался! – с недоверчивым уважением сказала Настасея. – Неужто так все и было – ты с волколаком одними огненными палками бился?

– Вот те крест, чтоб мне белого дня больше не видать! – Демка рассеянно перекрестился, уже не думая о своей вчерашней храбрости.

– Вот тебе бы и поискать с «купальского корня» кольцо! – воскликнула Нежка. – Правда, девки? Коли он волколака не испугался, то и всяких чуд не испугается!

– Да, Демка! – подхватил Радим, несколько ревнуя к новой славе Бесомыги. – Только ведь идти придется не в простую ночь, а в рябинную – чтобы гром гремел, зарницы блистали!

– На кой ляд мне ваши зарницы? – Демка нахмурился, подозревая насмешку.

– Ну, чтобы с корня папоротникова золотой перстень взять.

– На кой ляд мне перстень! Я уж видел перстни золоты… – заикнулся Демка, вспомнив деву во гробе, но осекся.

– Ты, может, простые видел, а то с корня папороть-травы! Такой перстень и сквозь землю видеть дает, и с травами разговаривать…

– Ты, Радимка, с крыльца упал да головой стукнулся? Что ты несешь? С травами разговаривать! Перстень на корне! На своем корешке поищи, да он больно мал, не много на нем сыщешь!

Девки дружно захихикали.

– Несведуший ты человек, Дема, малосмысленный! – с насмешливой снисходительностью пояснил Радим. – Устинья сказала: кто такой перстень ей принесет, с корня папоротникова, за того она замуж и выйдет. Правду говорю, Устяша?

– Правду. – К изумлению Демки, Устинья спокойно подтвердила этот вздор и вздохнула.

На миг повисла тишина – все ждали, найдет ли Демка достойный ответ, а он пытался понять, с чего бы Устинья, девушка разумная, взялась морочить его и людей такой чепухой.

Из леса на западе, где в небе уже погасли последние полосы заката, донесся долгий вой. Похожий на волчий, он, однако, был иным, и звук этот леденил кровь.

– А ведь полночь уже… – полушепотом возвестила Настасея, с благоговейным ужасом глядя на луну.

И будто спали чары: все девки разом завизжали, вскочили и стремглав бросились в деревню. Словно уже увидели волколака, словно он уже скакал за ними и ловил когтистыми лапами сзади за подолы.

Миг – и покинутый костер остался догорать на пустой луговине, как отважный витязь, в одиночку прикрывающий отступление войска.

* * *

Когда Демка, как ему было велено, привел Еленку к Егоркиной избе за выгоном, вся поляна перед ней была усеяна овцами. Десятка два, серые и черновато-бурые, они лежали, как лежат собаки, вытянув передние лапы. Выпученные желтые глаза на черных мордах провожали людей не по-овечьи пристальными взглядами – пробирала жуть. Демка при виде их только удивился: в Сумежье овец держали по большей части белых, – а Еленка вздрогнула и было хотела взять его за локоть, но сдержалась и лишь отвела глаза. Одна овца забралась даже на крышу избенки – полузарытой в землю и такой низкой, что скаты крыши почти касались травы, – и растянулась там.

В избушке, куда Еленка и Демка осторожно спустились по трем вырезанным в земле ступенькам, уже сидели трое: Егорка, Куприян и приехавший с ним вместе Миколка.

– Дай бог добра! – Еленка поклонилась, войдя. – Тебе, Егорка.

Она подала хозяину лукошко с яйцами и творогом: каждая жительница Сумежья, имевшая скотину, подкармливала пастуха. Икону Еленка искать не стала: ее заменял лежащий на лавке в углу медвежий череп. Говорили, что через этот череп, возложив его себе на голову, Егорка может обернуться медведем. Сейчас череп был прикрыт рушником.

Еленку усадили возле печи, Демка скромно отошел к двери и уселся там. В этом собрании он был самым младшим и самым же несведущим. Боялся, что его выгонят и он не узнает, что все это значит, но уйти ему не приказывали. Он уже понял: здесь собрались на совет «знающие» люди. Себя он к ним никак не мог отнести, но разве он не заслужил права хотя бы послушать? Демка чувствовал себя на пороге чего-то нового, опасного, но увлекательного. За ночь и утро его желание выучиться у Куприяна волхованию не прошло, а только окрепло. Может, это и есть новое дело, какого уже какое-то время жаждала его душа?

И, как родник на дне глубокого оврага, билась в глубине души живая мысль о золотом перстне с корня папороть-травы и той награде, какая за нее обещана. Чтобы этакое чудо найти, уж верно надо держаться знающих людей!

Ночуя в одной избе с Устиньей, Демка полночи не спал от радостного волнения. Избу заполнял храп Куприяна и Миколки, совершенно заглушая тихое дыхание девушки на печи, но от мысли, что она совсем рядом, внутри разливалось тепло. Даже и памяти не было о зубастом страховидле, которое, быть может, скачущей своей нелепой походкой шныряет сейчас по улице, вдоль спящих барсуковских дворов.

«Ты про папоротник-то что, пошутила? – спросил Демка нынче утром, когда Устинья, вновь принявшись за хозяйство в Куприяновой избе, подавала мужчинам яичницу с копченым салом и тощие весенние блины. – Или правда хочешь перстень из-под корня?»

«Какая шутка? – вместо племянницы ответил заметно повеселевший Куприян. – При народе объявлено, зарок дан. Кто принесет золотой перстень из-под папороть-травы, тот и будет нам жених. Да, Устяша?»

«Миколка, может, пошутил, – Устинья взглянула на старика, – а я уж слово дала, так тому и быть».

«Миколка, так это сказка, про перстень, или правда?» – приступил к нему Демка.

«Ранние люди сказывали, есть такое чудо в свете! – сказал Миколка. – Я мыслю, кого бог Устяше в мужья судил, тот и золото под корнем найдет».

Устинья только вздохнула, не поднимая глаз. Ей, похоже, все женихи были желанны одинаково мало.

«Хочешь счастья попытать, а, Демка?» – смеясь, подначивал его Куприян.

«А я, что ли, хуже других? – с вызовом ответил тот. – Где-то ведь и для меня счастье припасено. Может, как раз под тем кустом!»

Помня Хоропуна – ходил три дни, принес злыдни, – он не так чтобы верил в возможность пойти в лес и найти счастье. Кто на такую приманку поведется, сам добычей станет. Но Устинья… Как он не верил, что она выйдет замуж ради перстня из-под корня папоротника, так она и Куприян не верили, что Демка не шутя думает поискать это чудо. Но если это все же возможно… Не по шерсти рыло, убеждал он себя, этого нам и не донюхаться! Но вопреки всему решимость в нем крепла. Пусть он Устинье не пара, но никого другого во всей волости он бы за эту пару, достойную ее, не признавал. Радимка, что ли? Лупандя? Сбыня и Домачка из Сумежья? Да они кто – мальцы! А он, Демка, уже с волколаком бился! Не желая быть поднятым на смех, он пока молчал, но от самой возможности достичь такой награды в груди разрастался теплый пузырь счастья. Казалось, заполучи он Устинью – мигом сам станет совсем другим человеком, в пять раз лучше нынешнего. Это было все равно что воображать себя в сказке – тем царевичем, что мог верхом подскочить до оконца самого высокого терема и в нем поцеловать царевну. Демка знал: не версту он тем царевичам, – но мысли о таком чуде грели и веселили. Как в детстве, когда, вооружившись палкой и круша заросли крапивы, так легко было вообразить себя витязем, богатырем Добрыней… Пока Деряга не погнал опять в кузню мехи качать.

Еленка не удивилась тому, что, кроме Куприяна, ее послушать явились Егорка и Миколка. Но все же явно была смущена, теребила край завески, поджимала губы. Никто ее не торопил, знахари невозмутимо ждали. Раз сама напросилась на разговор – дойдет и до дела.

– Вот что, отцы мои, – наконец Еленка решилась. – Дурное дело сделалось… да уж что теперь… Я тоже виновата, не доглядела… А девка… ну, что с нее спросить… он же ей отец родной… Уж какого бог послал… того не переменишь.

Демка не понял в этой сбивчивой речи ничего, но пристальным взглядом отметил, что остальные не так уж удивились. Егорка кивнул: мол, я так и думал; Миколка сделал опечаленное лицо. Только Куприян живо вскинул брови и воскликнул:

– Так он все-таки?

– Он. – Еленка сокрушенно опустила голову. – Воята Новгородец… жизни его грешной конец положил. Там, в Крушининой старой избе. Он мне-то сразу рассказал, чтобы я больше не боялась, не ждала. Я с первого дня и знала… что я вдова. Его бы сжечь, по-хорошему, да Вояте было недосуг, а я и подумать не могу – воротиться туда. Пусть, думала, лежит… сам не встанет…

– Однако же встал, – буднично заметил Егорка.

– Не мог он сам встать, – возразил Куприян, глядя на Еленку и ожидая истинной причины.

– Не сам, – подтвердила та, не поднимая глаз. – Подняла его… эта… Я бы если ведала – не пустила бы ее. Да она молчком…

– Кто? – настойчиво уточнил Куприян.

– Девка моя…

…Трижды подряд в ночных снах к Тёмушке являлась дева Евталия. «Отец твой родной лежит в глуши лесной… – шептал прямо внутри головы жалобный голос. – Непогребенный, неоплаканный. Некому за него помолиться, некому помочь ему с белого света уйти. Так и будет лежать, маяться. Косточки его сгнили, а духу покоя нет и не будет, пока не отпустят его на божий суд. Помоги ему, Тёмушка. Ты дитя его единственное, нету у него никого больше на всем свете. Ты ему не поможешь – никто не поможет…»

Тёмушка старалась не слушать: уж очень страшно было вспоминать о мертвом теле отца Касьяна, лежащем в давно всеми забытой, заброшенной дедовой избушке. В той избушке родились когда-то сыновья волхва Крушины, Плескач и Страхота, там жили, когда соперничали в борьбе за поповскую дочь Еленку. Там же надолго поселился дух погубленного братом Страхоты, но менее года назад был наконец Воятой Новгородцем отпущен в божьи руки. И, словно в насмешку от судьбы, там же осталось тело бывшего Плескача, умершего в получеловеческом-полуволчьем облике. Тёмушка смутно помнила своего деда-священника, отца Македона, но совсем не знала дева-волхва, и мысль о его затерянной в лесу избушке вызывала у нее содрогание. Больше всего на хотела забыть все это: былое своей злополучной недружной семьи, избушку, гибель отца… Думать только о Вояте и о том счастье, что ждет ее, когда он вернется в Великославльскую волость. И это ей удавалось, пока Игорево озеро не извергло домовину с нетленной красавицей внутри…

Странное дело, но утром Тёмушка даже не вспомнила об этом голосе, потому и ничего не сказала матери. Но стоило ей заснуть на другую ночь, как голос зазвучал снова.

«Грех тебе, Тёмушка, отца родного на вечную погибель покинуть… На блуждание между тем и этим светом бесконечное обречь. Хоть и был он не без греха, а все же человек, отец твой. Ты – дитя его единственное. Больше ему и понадеяться не на кого. Неужели так и оставишь его? Спросит с тебя бог, как срок придет. А до тех пор дух неупокоенный много зла натворить может. Отпусти его, пусть идет, куда ему богом назначено».

«Да как же я его отпущу? – отвечала во сне Тёмушка, не зная, как избавиться от голоса. – Мне ли по силам такое дело?»

«Дело то нетрудное, – живо ответил голос, явно повеселевший. – Два острия железных его в белом свете держат: рогатина да стрела. Если вынуть их – дух освободится и своим путем уйдет. Отпусти его Тёмушка, сделай благое дело отцу своему родному…»

Но мысль о подобном деле так испугала Тёмушку, что голос, почуяв ее ужас, умолк.

Однако не отстал.

«Тёмушка, решайся… – шептал он на третью ночь. – Отпусти дух отца твоего с белого света, отдай его в руки божии, освободи. Тогда и молиться за него будет можно, прощение Господне вымаливать. А иначе всей волости беда придет – неурожай будет, мор и голод. Злоба его тучи градовые принесет, дождевые, вымочит поля, выбьет до последнего колоса. Коровья смерть придет, лошади падут все одна за другой».

«Но почему же я? – с отчаянием спрашивала во сне Тёмушка, уже чувствуя, что обречена согласиться. – Я разве витязь какой? Жутко и думать – в ту избушку идти!»

«Кроме тебя – некому! – убедительно шептал голос. – Никто на всем свете к той избушке дороги не найдет».

«Матушка дорогу знает!»

«Не пойдет она туда. Ей твой отец всю жизнь изломал, ненавидит она его и не простит никогда. За зло, ей и тебе причиненное. Но ты – иное дело. Ты дочь его родная. Знаешь ли ты, что родители, своих детей проклявшие, за это ответ держат? Нет ему пути к богу, пока ты его не простишь».

«Я прощаю…» – отвечала Тёмушка, больше всего желавшая отца забыть.

«А коли прощаешь, то вынь из него стрелы железные, что в белом свете его держат. Пока он здесь, и тебе его не забыть. Отпусти – и он уйдет, из мыслей твоих уйдет, не будет темной тенью мрачить жизнь твою молодую».

«Ох, страшно!»

«Не бойся. Я с тобой буду незримо и помогу. Никакое зло тебя не коснется, обещаю. Не нужно ночи ждать – на рассвете ступай. Чего страшного – светлым днем по лесу пройтись? Тебе ли леса бояться – ты двенадцать лет в нем прожила. Так, как ты, никто на свете его тропок не ведает».

«Матушка меня хватится!»

«Не хватится. Я о ней позабочусь…»

Тёмушка продолжала отговариваться, но уже знала: она сделает, как велено. Душой ее завладело убеждение: ее долг – позаботиться об отцовской душе, лучше, чем он сам сумел это сделать. Она помнила, как они с Воятой отыскали безвестную могилу ее дяди Страхоты, как Воята отпустил его душу в небеса, как взметнулся и пропал ее белый платочек, данный духу «на сорочку». Если Воята Новгородец сумел отпустить дух волколака, в человеческом облике не принимавшего крещения, то неужели она не освободит дух священника! И, что бы ни говорила мать, отец Касьян и правда Тёмушке родитель. Он проклял ее дважды – в шесть лет и совсем недавно, минувшим летом, хотя она ни в чем не была перед ним виновата. Выходит, за это на Касьяна наказание наложено, и будет он блуждать и маяться, пока она его не простит и не отпустит. А если того не сделает, то сама будет виновата перед всей Великославльской волостью – неупокоенный дух может принести людям много бед. Не он ли вызвал такой холод и снег в эту весну, так что едва успели засеять поля? А лето едва началось, вызревание хлебов и жатва впереди.

Едва проклюнулся рассвет, Тёмушка оделась и выскользнула со двора. Вышла из ворот Погостища вслед за зевающими хозяйками, что гнали коров к Егорке в стадо. Висел густой туман, и Тёмушка легко растворилась в нем – никто не заметил, как она направилась через луг к лесу, словно канула в молочное море.

Будь Тёмушка обычной девушкой, не найти бы ей избушку незнакомого деда и за целый год. Много лет там никто не жил – с тех пор как умер старый Крушина. Один отец Касьян да Еленка помнили туда дорогу, но за годы прежние тропки заросли, поднялись новые рощи, одни части болота пересохли, другие размокли. Но Тёмушка, двенадцать лет прожившая в дочках у самого Лесного Хозяина, в любом лесу была так же дома, как в материнской избе. Стоило ей беззвучно попросить – и сам лес взялся указывать ей дорогу, пролагать невидимую для других тропинку. Тёмушка проходила – и заросли вновь смыкались за ее спиной. Никакая другая не смогла бы так ловко пробраться по стволам бурелома через почти непроходимое болото, никому другому кочки не подставляли бы головы для опоры.

И все же путь оказался долгим и нелегким. Было хорошо за полдень, когда уставшая Тёмушка, вся усыпанная лесным сором, выбралась на большую поляну. На другом конце ее виднелась избушка с просевшей крышей и разломанным крылечком. За все последние годы на поляне лишь дважды появлялся живой человек, она была густо усыпана палыми сучьями и даже стволами. Осторожно перешагивая через них, Тёмушка добралась до избушки, но лишь бросила на нее опасливый взгляд. Ей нужна была клеть позади – без крыши и с пустым проемом двери.

Внутри за проемом лежало бревно, обвязанное полугнилой веревкой, – остатки ловушки на волколака, в которую тот не попал, поскольку в клеть проник вовсе не через дверь. Посреди клети виднелось кострище: здесь жег огонь Воята Новгородец, ожидая оборотня, и вокруг этого костра они преследовали друг друга. И где-то здесь, в шаге от того места, где Тёмушка сейчас стояла, это преследование окончилось. Вместе с жизнью одного из них.

Перекрестившись, она боязливо огляделась.

И сильно вздрогнула. В пустой клети без крыши она оказалась не одна. Такое было чувство, хотя лежащий на земле череп нельзя считать за живое существо. Тёмушка замерла – первым порывом было отшатнуться, но она не решилась сдвинуться с места, опасаясь еще на что-то страшное наступить.

Еще раз перекрестившись, она собралась с духом и снова взглянула на череп. Он лежал у самой стены клети, вокруг него виднелось несколько крупных костей. Череп… Никак Тёмушка не могла вообразить, что это – останки ее родного отца, Касьяна, сумежского священника у Святого Власия. Скорее череп напоминал волчий, но для волка у него был слишком высокий лоб и человеческие глазницы. Кучу костей прикрывала насыпавшаяся за год хвоя с ближайших сосен и мелкие ветки, а снизу уже лезла трава и папоротник, милосердно скрывая от глаз прочие останки.

Но каким же образом она должна освободить Касьянов дух? Тёмушка прошлась взглядом по стене клети вверх. В бревнах торчала рогатина: длинный копейный наконечник с перекрестьем не заржавел, даже ясеневое толстое древко выглядело почти новым. Выше сидела короткая и толстая стрела для самострела.

Тёмушка еще раз содрогнулась, невольно вообразив, как страшно дергалось получеловеческое-полузвериное тело, когда его пригвоздили к стене этими двумя орудиями. За прошедшее время тело распалось, кости осыпались наземь, острия теперь торчали в стене сами по себе.

Но они продолжали удерживать на месте дух. Дух полузверя до сих пор корчился здесь, не способный ни жить в белом свете, ни уйти на темный.

Подумав об этом, Тёмушка не могла ждать более ни мгновения. Встав как можно дальше от черепа, она обеими руками ухватилась за ясеневое древко и попыталась вырвать рогатину из стены. Железное острие, направленное мощной рукой Вояты Новгородца, засело прочно и девичьим рукам не поддавалось. Тёмушка налегла, мельком вспомнила обещание девы Евталии помочь – и вдруг у нее так прибавилось сил, что наконечник вырвало из старого бревна, словно оно было не плотнее свежего хлеба. Тёмушку даже отбросило на пару шагов, и пришлось спешно ткнуть острием в землю для опоры.

Над избушкой пронесся порыв стылого ветра, затеребил Тёмушкин подол. Загудели вершины сосен, но тут же стихли.

Утвердившись на ногах, Тёмушка прислонила рогатину к стене и вернулась. Чтобы достать древко стрелы, пришлось подойти вплотную. Полузвериный череп теперь был у нее прямо под ногами. Тёмушка подвигала поршнями по земле, чтобы встать попрочнее, потянулась вверх, почти распластавшись по стене, и снова обеими руками взялась за древко.

«Дева Евталия, помогай!» – мысленно воззвала она и дернула.

Стрела вырвалась из стены, и Тёмушку снова отбросило собственным же усилием.

Послышалось, будто где-то далеко раздается женский смех – ликующий, торжествующий. Вверх прянул вой; Тёмушка услышала его не ушами, а каким-то внутренним чувством; бросив стрелу, спешно перекрестилась.

Но вой не стихал; он носился кругами над вершинами сосен, то приближаясь, то удаляясь. Тёмушка вслушивалась, опираясь о стену, и душу заполняло нехорошее чувство роковой ошибки. Непоправимой…

Вдруг ей, разгоряченной усилиями, стало зябко. Ветер не унимался, и Тёмушку все сильнее пробирала дрожь. Стало так страшно, словно земля могла раскрыться под ногами и утянуть в бездну. Придерживаясь за стену, она стала пробираться к дверному проему. Не нашла сил оглянуться на усмехающийся череп…

* * *

– А я по хозяйству закрутилась и не заметила, что девки нигде не видно, – огорченно закончила свой рассказ Еленка. – Корову доить и выгонять, кур кормить, то да се, да Ираида пришла, заболталась с ней… Мнилось, где-то тут девка. Да и откуда мне было знать, где ее искать? А как узнала – поздно было.

Выслушав ее, четверо мужчин какое-то время молчали.

– Но зачем ей было девку-то впутывать? – первым нарушил тишину Демка, забыв, что ему в этом собрании лучше бы голоса не подавать. – Сама, что ли, не могла?

– Да как же ей смочь? – Куприян взглянул на него, как на дитя. – Не может она к железу прикоснуться. Железно ненавистно ей издавна…

Какая-то мысль проскользнула у Демки по дальнему краю ума – и пропала, непойманная.

– А тут и железо не простое! – добавил Миколка. – Сам Кузьма с росстани ту рогатину ковал.

– Это… святой, что ли? – не поверил Демка.

Миколка многозначительно кивнул. Демка смотрел во все глаза. Он еще мальцом слышал от старого Деряги: дескать, если выйти на росстань на заре и крикнуть: «Жару в горн!» – то покажется кузня, а в ней святые Кузьма и Демьян. Если в добром деле помощи попросить – помогут. А если в худом – подкуют тебя, как коня, и будешь конем ходить семь лет.

– Это, стало быть, когда было? – спросил Егорка.

– А вот на подполонь.

Старики еще раз переглянулись. Дух получил свободу перед полнолунием, а на полонь и пошел искать добычи.

– Плачет теперь весь день, молится, – продолжала Еленка о дочери, – говорит, не знаю, как на меня такое забвение ума нашло, очаровала меня та дева в домовине.

– И не мудрено! – вздохнул Миколка. – Она всю волость у нас зачаровала. Может, только мы и видим, что она такое есть…

– Что? – жадно спросил Демка. – Отцы, будьте милостивы! Не томите! Она меня самого чуть на тот свет не отправила!

– Навка же она, – просто пояснил Миколка. – Уж чьей она там была женой тридевятьдесять лет назад, князя Игоря или витязя его, а умерла она дурной смертью и упокоиться не может. Не принимает ее земля, извергает вода. Зачаровала она людей, теперь их силой питается. Нового мужа себе ищет, без него не может уйти. Хоропуна твоего сгубила…

– Хотела, видно, тебя, да тебя так просто не возьмешь! – подхватил Егорка. – Ты ж кузнец, в твоих руках – огонь небесный.

– С чего я ей сдался? Что во мне за красота? – злобно спросил Демка, даже обиженный на судьбу: из всех девок волости его возжелала мертвая девка!

– Заведено так, что навки за первыми сыновьями охотятся, в них сила особая, – пояснил Егорка. – Ты ведь у родителей был первое чадо?

– Вроде да… После меня мать рожала еще каких-то, да на свете они не зажились. Даже вроде крестить всех не успели – под порогом положили кого-то. Мать их угощала, мне говорила: здесь, мол, братики твои лежат… Да я сам был от горшка два вершка, плохо помню. – Демка вдруг смутился, вспомнив мать и себя маленького.

– А не помнишь, она песню пела? – обратилась к нему Еленка и улыбнулась слегка, тоже вспомнив давние годы.

– Хоропунова матушка, видать, той песни не знала, – проворчал Демка, за гневом скрывая смущение. – Теперь на нем навка верхом ездит! Так чего не уходит? Мало ей Хоропуна?

– Мало ей одного! – Миколка развел руками. – Видать, много злобы в ней, хочет за прежние свои обиды мстить.

– Но коли не извести ее, тварь скверную, она так и будет людей губить! – с негодованием закончил Куприян. – Волколака освободила, теперь с ним еще хватит нам возни. Понимаешь теперь, – он взглянул на Демку, – с чем придется дело иметь? Не передумал волхованию учиться?

Они говорили совсем о другом, но Демке вспомнилась Устинья. Ее наведенный сон, который мог бы перейти в смерть. Хоропун, мечтавший разом разбогатеть. Мальчишки-пастухи, которых мог бы растерзать волколак.

– Не передумал! – твердо ответил он. – Бери меня в ученики, дядя Куприян. Коли ей со мной не просто совладать, так кому и быть, как не мне? Вот увидишь, дядя Куприян! – Еще одна мысль наполнила Демку воодушевлением и даже развеселила. – Воята Новгородец-то, выходит, не доделал дело! Не до конца волколака упокоил! Придется нам самим управляться, без пришлых! Вот и посмотрим: может, мы не хуже будем!

– Ну, готовься! – Куприян глянул на двух других стариков. – Будет тебе испытание…