Глава 5

Так Устинья теперь заканчивала и утренние, и вечерние свои молитвы. Услышав позади шум, отвернулась от красного угла с отцовскими образами – Куприян у двери натягивал свиту.

– Дядька! Ты куда собрался на ночь глядя?

– На добычки! – Подпоясываясь, Куприян оглянулся на Устинью и хитро подмигнул.

– Какие еще добычки?

– Жениха тебе будем добывать.

– Желанныи матушки! – Устинья сделала плачущее лицо и села. – Что ты задумал?

– Сговорились мы с Егоркой… Будет нынче не простая ночь, а рябинная! Пускай твои женихи в лес идут, золото в «купальском корне» искать! – Куприян опять подмигнул. – Кто сыщет, тот мне и будет зять! В дом возьму, вместо сына будет со мной жить.

– Но я… – жалобно начала Устинья.

– Устяша, ты же в игуменьи хочешь? – перебил ее дядька.

– Ты уж скажешь – в игуменьи!

– Мать Агния так сказала – быть тебе игуменьей. А ее слово – крепче камня, чище серебра. Как сказала, так и будет. Хочу, чтобы племянница моя была игуменьей, и весь сказ! – заявил Куприян, давая понять, что не потерпит возражений. – Уж тогда-то ты все грехи мои отмолишь! Или передумала?

– Нет, нет!

– Ну так и не спорь! Пока не побываешь замужем, игуменьей тебе не стать. Вот я и пойду… сам о своей душе позабочусь.

– Но отчего же прямо сейчас?

– А когда? Как рак на горе свистнет?

– Хоть пока избудем… – Устинья повела рукой, – это все.

– Вот и избудем… как бог даст. Устяша! – Куприян сел рядом с племянницей и обнял ее за плечи. – Мать Агния правду тебе сказала: будет у тебя четверо детей. Сперва девчонка, через два года – парнишка, еще через два года – другой парнишка, еще через три – другая девчонка. Хочу поскорее внуков повидать.

– Ты откуда знаешь? – Устинья в изумлении повернулась к нему.

– А вот знаю!

– Тебе… шишиги сказали?

– Кто бы ни сказал, а это правда! Чего перед судьбой упираться – она по-своему сделает, да еще по шее наподдаст.

Куприян не сразу сообразил, где видел подтверждение предсказания матери Агнии. Шишиги не сказали ему о будущих детях Устиньи, они показали ему этих детей. Сами прикинулись ими, когда пытались его напугать, и тем выдали будущее. Но понял Куприян, когда Устинья рассказала ему, как ее проводила мать Агния, и с трудом припомнил, где уже видел Устинью и ее детей… Однако рассказывать племяннице свои страшные видения, где она и ее дети были мертвы, Куприян не собирался. Навь пугает, да не на того напала.

– Ты не причитай пока, – закончил Куприян, встав с лавки и направляясь к двери. – Может, он и не сдюжит еще.

– Кто?

– Как бы не никто. – Куприян вздохнул. – Уж больно трудную задачку вы с Миколкой придумали… Ну, ложись и спи! Что бы там снаружи ни приключилось – не тревожься, в избе оставайся да молись богу. Нынче ночь особенная будет – сами небесные кузнецы твою судьбу станут ковать!

Еще раз подмигнув, Куприян вышел и плотно затворил дверь избы. Устинья смотрела ему вслед, сложив руки на коленях. Неужели судьба ее так важна, что сами кузнецы небесные, святые Кузьма и Демьян, ради нее за работу возьмутся? А дядька – тот человек, кто сможет до них докричаться.

И что же будет? Неужели скуют ей в небесной кузнице жениха – златокудрого синеглазого красавца в красном с золотом кафтане, будто Святой Егорий, что спас царевну от змея? Устинья улыбнулась, а воображение очень живо нарисовало ей этого красавца – как он выходит из пламени горна, волосы его сливаются с небесным огнем, в руках сверкают молнии, красный плащ расстилается по небу крылом заката, а синие глаза смотрят на нее, Устинью, с любовью и лаской…

Вздохнув, Устинья отогнала мечтания и стала готовиться ко сну.

* * *

Хоть Куприян и знал, что задача ему – и не только ему – нынче предстояла трудная, по пути через лес к Игореву озеру его одолевала шальная радость. Он был как грозовая туча, бурлящая огнем и водой, и предвкушал, как вот-вот даст волю своим силам. Пять лет он пытался задавить в себе волхва, избавиться от искушения управлять стихиями, делом и словом вызывать отклик земли и неба, жить только по воле божьей. Но силы его никуда не делись, и теперь он был рад найти им применение.

Горшка с шишигами он с собой не взял – они сидели в посошке, который он нес то на плече, то в руке, помахивая им в воздухе. Куприян шел по лесной тропе, птицы вокруг сыпали в воздух мелкое серебро, и ветер в лесу откликался на его присутствие – бежал по вершинам, заставляя березки кланяться и приветственно шелестеть. Куприян в ответ помахивал ему посохом, как приятелю. Тянуло запеть – но он сдерживался, чтобы не расплескать силы раньше времени. Где-то в крови зарождался и постепенно усиливался знакомый жар, воодушевляющий и грозный, – знак тех сил, что хоть ненадолго делают колдуна родней древним божествам.

К Игореву озеру Куприян вышел на закате. От Змеева камня открывался широкий вид на озерную гладь и садящееся над дальним берегом солнце. Куприян поклонился камню, погладил его серый, изгрызенный ветром и покрытый желтоватым лишайником бок… и легко, как белка, вскочил наверх. Во всей округе только дед Замора да Куприян смели забираться на Змеев камень, остальные и близко не подходили: под камнем начинался ход в змееву нору. Но Куприян, еще отроком решившись шагнуть в змееву пасть, утратил способность испытывать страх и приобрел умение его внушать.

С высоты камня озеро и закатное небо были видны еще лучше. Куприян подошел к самому краю, так что светлые, прозрачные озерные волны над ребристым песком и пестрыми камушками плескались прямо под ним, поднял руки и заговорил:

– Выйду я в чисто поле, во сырой бор, освещусь светлым месяцем, опояшусь мелкими частыми звездочками!

Внутренний жар возрастал с каждым словом: растекался по телу, доставая до кончиков пальцев. Куприян смотрел на мир с высоты и чувствовал в себе силу взлететь над камнем, чтобы пролить эту силу на озерную гладь, на лес и дальние поля.

– На море-окияне, на острове Буяне лежит бел-горюч-камень, а на камне том сидит стар-матер-дед – сам Громовой Илья, а с ним братья Кузьма и Демьян! – провозглашал Куприян. Он говорил о сокрытой в вечности сердцевине мира, но тот самый бел-горюч-камень был у него под ногами, а сам он сливался духом с тем матерым дедом, перенося его волю с темного света на белый. – Берет Громовой Илья свою железную палицу, бьет по белу-горючу-камню, наказывает: вы, утренняя заря Марья, вечерняя заря Дарья, полуночная заря – Макарида! Доставайте и напущайте молонью горючую, тучу сверкучую, громовую стрелу, гром гремучий!

Выкрикивая заговор, Куприян размахивал руками, будто собирал что-то с неба, и ударял по камню посохом. В руках его была сила Громового Ильи, и он, изливая ее в мир, испытывал великую радость. Упоенный этой силой, он засвистел – громко, пронзительно, будто сам змей, и свисту его немедленно откликнулся ветер. Закачались вершины, побежала по озеру рябь.

– Собирайтесь, собирайтесь! – во все горло кричал Куприян в небо, обращаясь к тучам. – Огнем-пламенем на сыру-землю проливайтесь! Громом грозным разражайтесь!

Увидь его сейчас кто из жителей волости, не признал бы Куприяна из Барсуков. Пышные волосы его встали дыбом; подпрыгивая, он зависал над камнем, невидимые молнии трещали меж его растопыренных пальцев. Свисту его и крику отвечал свист в воздухе: это шишиги, вырвавшись из посоха, полетели к тучам – дразнить и расталкивать, будить грозовых духов, вызывая на небесную игру с ветром, огнем и водой…

* * *

– Хоропун идет! Хоропун! – вопили мальчишки, мчась по улицам и площади Сумежья, и подпрыгивали в веселом ужасе, словно беспокойный мертвец уже гнался за ними. – По домам, все по домам!

К ночи над Сумежьем собралась гроза. Разбирая после дневного выпаса коров, коз и овец, хозяйки с тревогой посматривали вверх и подгоняли скотину, чтобы скорее спрятаться под крышей. У Демки скотины не было и беспокоиться ни о чем не приходилось. Возвращаясь домой из кузни, он задержался во дворе, подставил лицо порывам ветра со свежим запахом неба. Где-то там собирался разгуляться Громовой Илья; из растворенных ворот его небесного жилища и шел это запах, свежий и будоражащий. Напуганные его приближением, грозовые бесы носились по тучам целыми толпами, визжали в ужасе, высматривали себе укрытия под корягами и в ямах.

Демка взглянул в густые, грозные тучи, словно выискивая там своего злополучного приятеля. Вздохнул – Хоропун хоть и не был при жизни яичком красным, а все же такого дурного конца и такой невеселой посмертной участи не заслужил. Но как знать, последний ли он? Старики сказали, та навка в гробу не уймется, одного ей мало… Демка в гневе стиснул зубы, потом ударил кулаком по столбу крыльца и выбранился. Пойти бы сейчас туда с топором да порубить ее на мелкие кусочки вместе с домовиной! Но нельзя. Невольно потрогал щеку, где так долго держалось красное пятно от удара мертвой руки. Пока он ей не соперник. Нашлет лихорадку – истреплет до смерти. И ладно если на него. А если на Устинью?

При мысли об Устинье на душе посветлело. Демка от себя самого скрывал эту робкую радость, как нечто ему не принадлежащее и неуместное. Будто звякнуло что-то в душе: ведь она обещала выйти за того, кто найдет… Золотой перстень под корнем папоротника. Будто такое может быть. Как будто каждый мальчишка и девчонка в свое время не выкапывал эти корни, похожие на черные стрелки, и не вешал на шею – от сглаза, использовав вместо ремешка раздерганные стебель того же папоротника. И ни разу никаких перстней под ним не находилось. Да уж, когда под папоротником заведется золото, тогда Устинья достанется ему, Демке Бесомыге!

Только закрыв за собой дверь избы, по охватившей его тишине и неподвижности воздуха Демка понял, какой сильный ветер остался снаружи. Грядет целый ураган! С ветхих избенок может и кровлю снять. Если такое случится, непременно скажут, в той избе тайный колдун жил и буйство подняли его бесы, чтобы выйти из тела.

Мысли прервал стук в дверь, и Демка вздрогнул: вот и бесы. Потом облился холодной дрожью: Хоропун! Хоропун пришел за ним и стоит за дверью, опять поведет на Черное болото… чтобы не было так тоскливо служит ведьме – или навке, Кощей ее разберет, – в одиночку. Еще не стемнело, но был тот переломный час заката, когда раскрываются врата темного света. Как наяву Демка увидел сквозь дверь Хоропуна: бледного, с красными глазами, мокрого, с запахом болота. Не увидит его никто, даже вдова и бывшие сватья, никто, кроме того, за кем он пришел… За другом, что оставил его одного и обрек на гибель.

Стук повторился, в нем слышалось нетерпение. «Да что я за баба!» – выбранил сам себя Демка и рывком распахнул дверь. Ведь говорил же Куприян: трусливый бесам на корм идет, а кто темного света не убоится, сам будет им повелевать.

А увидев, кто стучал, охнул от неожиданности.

– Егорка! Ты ли это?

На его памяти пастух никогда не входил в Сумежье, не бывал даже в церкви в те годы, когда тут случалось пение. И уж тем более незачем ему было наведываться к Демке: после смерти жены тот скоро распродал немногочисленную скотину, не имея ни времени, ни сноровки за ней ходить.

– Заходи! – Демка шагнул за порог, чтобы, как положено, пропустить гостя впереди себя в избу.

Сообразил: у Егорки может быть для него весть от Куприяна. Или, может, волколак внеурочно объявился?

Но Егорка заходить не собирался.

– Добро в дом! А ты чего здесь? – едва поздоровавшись, напустился на Демку старик. – Я думал, ты уж в лесу, не знал, где догоню-то тебя. А он дома рассиживается, завалень!

– В лесу? – Демка выпучил глаза от изумления. – Чего там делать, в лесу об эту пору! Гляди, дед, гроза идет! Только в лес и лазить!

– Ты Устинью хочешь сватать или так, языком болтаешь попусту? – Егорка с издевкой прищурился.

– Устинью… сватать?

Ополоумел дед, подумал Демка – так дико было слышать эти слова, кем-то произнесенные вслух.

– Забыл, что она обещала?

– Про перстень, что ли?

– А ты думал, он сам к тебе на двор придет и в ножки поклонится? Пойдем со мной – научу добыть. Или так и будешь весь век бобылем пропадать? Как упадут силы молотом махать – мне на смену пойдешь, в пастухи?

– Но что же… нынче?

– А когда, мухоблуд ты, печной ездок! Ночь-то какая идет! – Егорка потыкал свернутым кнутом в небо. – Рябинная! Самая та ночь, когда в корнях золото заводится! Упадет в лес молния – вот тебе и перстень!

– Оно так заводится? – Демку озарило понимание. – Где молния в землю уйдет?

– Нет, где медведь нагадит! – с издевкой ответил Егорка. – Ну, идешь? Или мне другого поискать, похрабрее тебя?

– Храбрей меня не сыскать нынче! – Демка схватил с лавки свиту и шапку. – Пойдем!

Если и есть на свете человек, способный научить отыскивать золото в корнях лесных трав, то это Егорка.

– На смену тебе, ишь! – бормотал Демка, спешно одеваясь. – Крестная говорит, она девчонкой была, гусей пасла, а ты был такой же, как сейчас!

– Идем, идем! – Егорка первым сбежал с крыльца. – А то как бы не обогнал кто, добычу из-под носа не увел! На Устинью-то не ты один глаза пучишь!

Егорка-пастух в сваты подался – кто бы мог подумать…

– А что – молния такая только одна будет, из которой перстни родятся? – на ходу спрашивал Демка, пока они торопливо шли через Погостище к воротам вала. – А то принесут ей три перстня…

– Коли будет три перстня, придется на кулачках решать! – хмыкнул Егорка.

– Ну уж это я завсегда!

Отважившись на такое безумное дело, Демка был бы даже рад с кем-то схватиться. Погостище как вымерло: всяк забился под свою кровлю, собаки попрятались. Только петух прокричал, потом еще один – предупреждали о грядущей опасности.

Небо совсем потемнело, облака были еле видны серым налетом в густой синеве. Сильный тревожный ветер несся ураганным потоком, так что и разговаривать стало невозможно. Держа обеими руками шапку, Демка спешил за Егоркой, и его наполняло новое чувство – ужас перед разгулом стихий и восторг от слияния с ней. «Вымокнем до костей!» – подумал Демка, мельком глянув на небо, но и эта мысль его только пуще развеселила.

В поле ветер был еще сильнее – невидимое исполинское чудовище вело упругим языком по дороге, норовя слизать двух букашек. Сумеречная синева сгустилась, кусты и лес за краем поля громоздились черной путаницей ветвей. Где-то очень далеко погромыхивало – еще не по-настоящему, а как-то приготовительно, будто Громовой Илья запрягал свою повозку и деловито стучал чем-то в конюшне.

Вспыхнула первая зарница – вдали над небокраем разлилось лиловое пламя.

– Видал! – Егорка обернулся, ветер трепал его длинную седую бороду. – Рябинная ночь идет, для нашего дела пригодная!

Еще одна зарница – пламенно-лиловые вспышки шли снизу вверх, будто сама земля бросала их, отбиваясь от разгневанного, лезущего в драку неба. Эта мысль Демку развеселила, и он засмеялся. И удивился: совсем рехнулся. В такую грозу лезет в лес, да еще и веселится! Хоропун ничему не научил…

А вот и небо взялось за свои стрелы – вдали сорвалась с высоты молния, как длинный извилистый змей, и пала на лес.

– Видал! – восторженно повторил Егорка, снова оборачиваясь. – Это она!

– Та самая? – прокричал Демка. – С перстнем?

Лес гудел и гнулся всеми вершинами. Даже дети знают – нельзя соваться в лес в грозу, но Егорка устремился в самую чащу, и Демке иного не оставалось, кроме как идти за ним. Зарницы мигали все чаще и выше: за облаками вдруг разливалось пламя, и хотелось закрыть голову: вот-вот оно прольется вниз. Дождь все не начинался, хотя громовые раскаты приближались. Где-то там уже катилась колесница Громового Ильи, копыта белых его коней колебали тучи. Вот-вот он заметит внизу человечков и удивится: что за два безумца, старый да молодой, полезли в лес на погибель?

В лесу Егорка сбавил шаг, и Демка перевел дух: хоть он и моложе старого пастуха на невесть сколько лет, а запыхался. Идти было страшно: стволы раскачивались и трещали, так и казалось, вот-вот какой-то рухнет. Но Егорка отважно продирался сквозь заросли, по ему одному ведомой тропе, и Демка старался не отставать.

Если в открытом поле еще было что-то видно, то в лесу стало совсем темно. Несколько шагов Демка делал на ощупь, а потом снова вспыхивала зарница или молния, дрожащий пламенный свет на миг выхватывал из тьмы ближайшие окрестности, помогая сообразить, куда идти. Как и все жители, Демка хорошо знал ближайший к Сумежью край леса, но быстро перестал понимать, где находится. Егорка шел уверенно, к ему одному ведомой цели, а уж если кто и мог найти в лесу след упавшей молнии, то только он.

Сквозь шум ветра впереди стал слышен треск. Шедший чуть впереди Егорка обернулся и схватил Демку за плечо:

– Стой! Дерутся…

Кто? Снова вспыхнула зарница, и Демка увидел, как две, нет, три старые, рослые сосны толкаются, колотят друг друга ветками, наваливаются стволами, норовя опрокинуть. От этого зрелища Демку шатнуло назад; пробила дрожь. Кто это? Волоты, лешии в облике деревьев?

Зарница погасла, и в наступившей тьме раздался яростный, но глухой рев, потом треск, скрип – и шум падения. Демка и сам подался назад, а потом Егорка скакнул на него и оттолкнул. Они едва успели ввалиться за какое-то дерево – и нечто огромное с оглушительным треском и воем рухнуло на то место, где они только что стояли. Земля содрогнулась, и Демка замер, вцепившись в шершавый ствол сосны. Смерть мягкой лапой прошлась по коже, усмехнулась в темноте. А драка продолжалась: двое противников еще оставались на ногах, то есть на корнях, и молотили друг друга пуще прежнего. До Демки долетали обломанные ветки, куски сорванной коры; что-то острое больно ударило его в лоб, и он схватил обломанный сук. Ревело и трещало так, что закладывало уши; хотелось бежать отсюда со всех ног, но этот же рев сковывал, не давал двинуться. Слава богу, что одичавшие деревья не могут сойти с места! Иначе ничего живого вокруг не уцелело бы…

Кто-то там стал одолевать – рев звучал то торжествующе, то болезненно-яростно. При новой вспышке Демка увидел – одна сосна навалилась на другую, клоня к земле, та трещала, готовая сломиться. Демку передернуло: представилось, как один боец другому ломает хребет…

– Обойдем! – Егорка дернул его за рукав и потянул в другую сторону. – Там не пройти!

Чуть опомнившись, Демка весьма охотно последовал за ним. Они снова пустились через лес, Демка шарахался от всякого куста, колеблемого ветром: а вдруг и те оживут? Да как схватят ветками, обовьются вокруг горла… Если нынешней ночью бесы в деревья вселяются… безумцем надо быть, чтобы в такую ночь забраться в лес!

Егорка снова остановился и согнулся, переводя дух. Демка обнаружил, что тоже изрядно запыхался.

– Иди… – Егорка махнул рукой в чащу. – Там… А я тут пока…

– Как же я найду? – Демка смутился, поняв, что дальше ему идти одному.

– Увидишь, – сказал Егорка так уверенно, будто не увидеть было невозможно. – Ступай, ну!

Демка сделал несколько шагов, вглядываясь в чащу. Новая зарница осветила сплошные непролазные заросли. Не видя иного выхода, Демка попер напролом, стараясь только не споткнуться и не упасть. Выставив вперед локоть, старался защитить лицо и особенно глаза от ударов веток. За гулом ветра, раскатами грома вверх и треском зарослей вокруг ничего другого не слышал – и не сразу понял, почему не может сделать ни шагу.

Потом осознал: наткнулся на что-то и уперся. Шагнул в сторону – ощутил, что его держат за плечо и за выставленный локоть.

– Демка… – прозвучало совсем рядом.

Голос был низкий, глухой и смутно знакомый.

Однако Демке было не до того, чтобы его узнавать, – облившись холодным потом, он безотчетно вскинул кулак и врезал, как в драках, когда его пытались задержать, примерно туда, где должна быть голова супротивника.

Попал – во что-то холодное и твердое. Ледяной холод напомнил ему о прикосновении к руке девы в гробу, и стало ясно: повстречался ему гость из того же мира.

– К-кто здесь! – едва владея голосом, выдавил Демка.

– Я это… – прохрипело из тьмы, с расстояния в пару шагов.

– Кто – ты? – Демка уже знал ответ.

– Пойдем со мной…

– Не пойду я… Прочь поди! Кончилась наша с тобою дружба – мертвый живому не товарищ!

– Пойдем со мной… – упорно твердил встречный.

Хуже всего было то, что Демка его не видел. Только слышал голос, с трудом разбирая слова сквозь шум ветра, и порывы того же ветра до него доносили ледяной холод и влажный запах болота. Запах тины, как если бы что-то, облепленное ею, выбралось с самого дна омута.

– Сгинь! Михаил-Архангел… Никола Милостивый…

– Пойдем со мной! – прозвучало вплотную за спиной.

Невидимый во тьме мертвец навалился на Демку, холодные руки вцепились в плечи. От этого холода стыла кровь и немели члены; яснее ясного делалось, как слаб и хрупок человек перед этим миром. Демка уже видел бездну мрака, куда вот-вот будет утянут.

– Ты… нужен… за тобой… – бурчал полуразборчиво мертвец. – Послала…

Послала – ясно кто. Дева в гробу. Навки охочи до сыновей-первенцев…

Упрямство взыграло в Демке и помогло сбросить оцепенение.

– Да пошел ты Кощею на хрен, с ней вместе!

Развернувшись, он ухватил невидимого соперника за плечо, другой рукой за пояс и с силой отшвырнул прочь. В кустах затрещало, а Демка бросился вперед, не оглядываясь. Авось мертвец потеряет след, пока будет собирать себя в кучу…

Куда идти – Демка понятия не имел, но вдруг ему померещился впереди свет. Непонятно было, как он велик и насколько далеко, но это была видимая цель, и Демка, отводя с дороги ветки, стал довольно шустро пробираться на свет. Только бы не исчез! Мельком вспомнились рассказы: огнем горит в ночном лесу папоротников-цвет, а он на месте не сидит, перебегает, за ним умаешься гоняться, потому и так мало людей, сумевших этим чудом овладеть. Вспомнился Егорка – запропал старик, но где ж его теперь искать? Придется самому…

Огненный свет усиливался, растекался над почвой. Не здесь ли то место, откуда земля бросает в небо зарницы? Демка уже ясно видел пламя – горит лес, подожженный молнией? Деревья разошлись, он очутился на широкой поляне. Невольно вытаращил глаза: вся покрытая пышными кустами папоротника поляна была объята желтовато-синим пламенем. На Демку веяло дымом, летели искры. Он попятился – огонь хлынул ему навстречу. Демка завертелся, отыскивая обратный путь. При жарком свете ему ясно были видны все заросли вокруг – и то, что выхода уже нет. Стремительно, будто текущая под уклон большая вода, огонь окружил то место, где он стоял. Оказалось, что все вокруг заросло папоротником, это он путался в ногах, пока Демка сюда шел. И теперь весь он горел, поле пламени расстилалось везде, сколько хватало глаз. Кружок чистой земли с Демкой посередине быстро сжимался.

Стащив шапку, Демка закрыл ею лицо от дыма, но и так ощущал, как трещат волосы. Не может свежая зелень так полыхать, это морок, уверял он себя. Темный свет на него страх наводит! Отгоняет. Не бояться, не поддаваться – и морок отступит.

Сквозь одежду стал просачиваться жар, хранить самообладание делалось с каждым вздохом все труднее. «Михаил-Архангел! Никола Милостивый! – твердил Демка про себя. – Закройте меня… раба божия… железным тыном от земли до неба…»

Но вместо небесных покровителей перед его мысленным взором почему-то появилась Устинья. Вспомнилось, как он лежал у себя в избе, томимый лихорадкой и мучимый таким же жаром, как коснулась лица прохладная ладонь и он понял, что она несет ему избавление… Как эта рука омывала ему лицо холодной водой, но он ясно ощущал, что целящая спасительная сила – в руке, а не в воде…

Погруженный в эти воспоминания, Демка не знал, долго ли так стоял, но вдруг опомнился. Вокруг было тихо. Осторожно он опустил шапку. Огонь угас, только еще веяло гарью и под ногами сверкали искры. Вся поляна вокруг него была пуста и черна. В вершинах гудел ветер.

Только в одном месте что-то светилось. Одинокий куст папоротника, большой и пышный, сиял, но не горел, а просто испускал пламенный свет каждым своим узким листиком на длинном стебле. Сперва Демка подумал, что этот куст просто еще не догорел… а потом понял.

Да это же он! Тот самый куст, за которым он сюда явился!

Не сводя глаз с чудесного куста, Демка сделал несколько шагов. Под ногами трещала сгоревшая зелень, при каждом шаге взлетали искры и облачка горячей золы. Но это уже были мелочи. Главное – нашел.

Демка приблизился к кусту. Вблизи тот источал жар. Демка окинул его опытным глазом. Работа в кузнице научила его хорошо различать, какую степень нагрева железа означает каждый цвет – от багрового до белого. Куст пылал соломенно-желтым – какой бывает при закалке.

И что делать дальше? Заговор какой-нибудь сказать? Какой? Хоропун, бедолага, прежде чем второй раз за кладом идти, и то у Егорки какой-то заговор выпытал… а он, Демка, не догадался.

Но про заговор Куприян ничего не сказал. Сказал, кто одним рывком куст из земли выдернет… Видно, тут не слова, а сила нужна. И решимость.

Демка приблизился и осторожно протянул руку, словно щупая воздух. Воздух вокруг куста был горячим – как близ раскаленного железа. Никто не возьмет голой рукой металл, раскаленный до вот этого соломенно-желтого цвета.

Но клещей-то кузнечных при нем нет. И про клещи Куприян ничего не говорил…

И что, так и буду стоять, как идол каменный, спросил себя Демка. Куст из желтого пошел в охряной цвет. Потом уйдет в синий и серый, а этого допускать нельзя.

«Не стой столбом!» – гневно сказал себе Демка. Не знаешь, что делать? Ну, еще постой – пока куст не посереет и не разлетится в пыль, а ты всю жизнь будешь ощущать себя последним дураком!

Сделав последний шаг к кусту, он резко ухватил его обеими руками у самого корня и дернул – торопясь, пока до сознания не дошла дикая боль ожога.

Вырвав куст, он под собственным усилием отшатнулся и тут же выпустил куст. Поднял руки, развернул ладонями к лицу. Что такое обжечься о железо, Демка хорошо знал, но боли не было. Ладони его после блужданий по лесу были изрядно грязными, но ожогов он не увидел. До ума дошло: куст показался горячим только в миг первого прикосновения, а потом ощущался как чуть теплый.

Вырванный куст лежал на земле, его охристое сияние потускнело, переходя из брусничного в черничный. Перстень! Где-то на его корне должен быть перстень золотой! Упав на колени, Демка сунул руку в сплетение мелких корней, набитое холодной землей, и пошарил там. Должно быть здесь, под самой почвой… Задыхаясь от волнения, он перебирал корни и землю, всякий миг ожидая наткнуться на нечто круглое, гладкое…

Ничего. Демка перевернул куст и пошарил с другой стороны. Стряхнул с пальцев землю, потом тряхнул кустом. Земля, корни и всякий сор. Куст еще сиял, давая немного света, но никакая искра не откликалась золотым блеском…

– В яме поищи! – вдруг сказал рядом чей-то голос.

Сильно вздрогнув, Демка выронил куст и вскочил на ноги. В трех шагах за его поисками наблюдал леший – ростом с человека, весь заросший мхом и сизым лишайником.

– Оторвалось, может, – добавил леший, и тут, будто пелена спала, Демка узнал Егорку: седую бороду он принял за лишайник.

– Ты где бродил, старинушка? Тут со мной такое было…

– Давай, поищи, а то как бы в землю не ушел! – Егорка кивнул на яму, давая понять, что не до болтовни.

Не особенно веря в успех, Демка встал на колени возле ямы и пошарил в земле.

Пальцы его сразу наткнулись на что-то твердое, с ровным округлым краем.

Тот же опыт кузницы наградил Демку способностью прикосновением пальцев определять природу вещи: камень это или металл, а если металл, то какой. В полной темноте он смог бы отличить хорошее железо от дурного. Его пальцы нащупали среди холодной земли нечто круглое, плоское, металлическое. Но это было не железо, не медь, не бронза, даже не серебро. А что-то такое, с чем он еще не имел дела.

Демка поднял находку к лицу. Вверху вспыхнула молния, и он увидел в своей ладони желтый кругляшок шириной с верхний сустав женского пальца. И сразу понял: это золото.

Небо над лесом с оглушительным грохотом треснуло. Громовой Илья наконец пробрался сквозь нагромождения туч к небесным чанам, зачерпнул ковшом и от всей души плеснул вниз – на землю обрушился проливной дождь.