Глава 8

Под вечер Демка выпросил у Мавроньи два блина, завернул в лист лопуха и вернулся в кузницу. Там он разложил блины по дальним углам, а сам подошел к наковальне и позвал:

– Братья-помощнички, Кузька да Демка! – Имена их ему однажды сообщил Деряга, но велел не трепать попусту. – Блинов покушайте, моего горя послушайте! Дело у меня такое… не знаю, как и приступить. Бродит по волости волколак… бывший поп наш, отец Касьян. Только не попом бродит, не человеком, а полузверем с волчьими ногами и хвостом. Воята Новгородец его бил-бил… не убил, а если убил, то не до конца. Неупокоенный дух на волю выбрался. Чем его теперь угомонить? Прежде был он оборотнем, а теперь чем его упокоить, когда у него и тела-то нет?

Некоторое время стояла тишина. Демка с замиранием сердца ждал ответа. Ему мерещились в углах легкие звуки, но помощнички молчали. Неужели и они не знают?

И когда он уже почти утратил надежду, из одного угла спросили:

– Железо ковал?

– Ковал… – ответили из другого; оба голоса чуть причавкивали, но звучали задумчиво.

– А в песок совал?

– Совал…

– А колдуна-двоедушника одолевал?

Опять повисла задумчивая тишина.

– Слышь, брат? – потом сказал кто-то из помощничков.

– Ну?

– Помнишь, Славоша все хотел меч-кладенец ковать?

Славоша? Демка сроду не слышал такого имени.

– Ты вспомнил! – Второй голос удивился. – Это ж до Деряги еще…

– Что за Славоша? – осторожно вмешался в беседу Демка.

– А был у нас тут такой молодец, Славошей звали, – охотно пояснил голосок. – Завара у него поначалу в подручных ходил.

– А Завара – это кто?

– За ним был Деряга, сын его.

– Дерягин отец? – Демка запомнил Дерягу угрюмым стариком с седой бородой, и отец того для Демки был жителем былинный времен. – Так ваш Славон, поди еще князя Игоря с воеводой Добрыней застал!

– Неет, при Добрыне был тут кузнецом Осмуд-варяг, – засмеялся голос. – Славон много после него. Был он молодец, всей волости на зависть: и собой хорош, и удал, и силен как бык. Ковал он и топоры, и копья, и стрелы, и косы, и сошники, и что хочешь, а того ему было мало. Хотел он меч-кладенец сковать, чтобы был лучше басурманских. Ну, поднес он нам сладкой кашки да медовой бражки, мы его и научили…

– Чему научили? – спросил Демка.

Он понял намек, но не было у него никого, кто приготовил бы достойное угощение для помощников.

– Нету у меня больше, чем угостить. Завтра чем Ефрем покормит, вам принесу. Только скажите.

– Научили мы его взять крицу железную, – с сомнением все же начал рассказывать голосок, – и на три года в землю закопать. Потом достать, от ржи очистить…

– На пруты расковать…

– Те пруты переплести и сызнова расковать…

– Сызнова переплести – и так трижды по три раза.

– Потом сделать заготовку наподобие клинка…

– А ту заготовку зарыть надо в болоте при полной луне…

– Уже на десять лет.

Помощнички замолчали.

– И что? Получилось у него?

– Прошло десять лет… – многозначительно протянул один голосок.

– И пошел Славон за своим кладенцом…

– Тоже на полной луне…

– Да разразилась той ночью гроза превеликая…

– Ударила молния сверкучая…

– Славона убила насмерть. Потом нашли его, а у него по телу будто молнии ветвятся.

– Зарыли его в Лихом логу…

– А куда и зачем ходил он – так никто и не прознал.

– Подумали, с неладной силой хотел переведаться, да она одолела.

Демка содрогнулся: очень хорошо он помнил свой поход в лес под молниями сверкучими. И самого мало что упавшей сосной не убило. С опозданием он порадовался своей удаче: в ночь похода думал только о перстне с корня попоротника, не осознав, что унести голову целой уже немалое везение.

– Так что с тем кладенцом? – спросил он у помощников.

– Ничего. Так и лежит, поди.

– Это сколько ж лет прошло?

– Да с полсотни. Никто не ведал о нем, никто и не искал.

– Славоша свое дело в тайне держал.

– Десять лет молчал как рыба.

– Жены не было – вот ни с кем и не поделился.

– А вы знаете, как тот кладенец сыскать? – спросил Демка.

Не он один, выходит, в этой кузне в бобылях мается. Но он все шалопутничал, по гулянкам слонялся, как со стыдом отметил Демка, а Славон искал, как сделать меч не хуже булатного. Делом занимался человек…

Помощнички помолчали.

Демка ждал с надеждой. Вот это клад так клад! Лучше горшка с серебром, погубившего беднягу Хоропуна. За полсотни лет в болоте все мягкие примеси обратились в ржавчину, а то, что осталось, по прочности будет не хуже сарацинского булата, который, говорят, князья покупают на вес золота. Демка слышал о таком способе, но никогда не видел, чтобы его применяли. А оказывается, он для того поздновато родился.

– Много ты хочешь, сынок, – с непривычной суровостью сказал один голос. Вдруг он из тонкого и дурашливого сделался таким низким и глухим, и ясно было слышно: он идет из-под земли. – Нету у тебя ничего такого, чтобы нам за сию тайну отплатить.

– Так уж и ничего? – осторожно спросил Демка.

В мыслях промелькнуло: потребуют душу? Вечную службу? Одно у него сокровище было – то колечко. Но его уже нет – отдал.

– Ин ладно, – хором сказали два тяжелых голоса, и Демка едва не подпрыгнул: показалось, сама земля под кузницей от них дрогнула. – Плату нашу мы тебе через двенадцать лет объявим. Поглядим, может, до той поры и наживешь добра…

У Демки отлегло от сердца. Повезет ему – за двенадцать лет и правда на ноги встанет. Не повезет – спросить будет не с кого. Еще на нем ведьма в эту кузню приедет – подковать…

* * *

Вблизи Сумежья болот не было, и чтобы найти подходящее место для кладенца, кузнец Славон полсотни лет назад забрался на речку Болотицу. Места были известные: за Болотицей лежали Барсуки, и каждый раз по пути туда Демка пересекал ее по старому низкому мосту из толстых, посеревших от времени бревен, заросшему мхом, травой и даже с кустом на одном конце. Под мостом среди крупных серых камней неспешно следовала своим путем рыжая вода, колебала длинные стебли трав. У моста Демка сошел с тропы на Барсуки и двинулся вдоль берега. Самый берег был заболоченным, густо заросшим высокой травой и кустами, но вдоль него вилась слабая тропка. Помощнички велели искать Вязников камень – крупный валун шагах в двадцати от реки. Раньше Демка про этот камень не слышал; чтобы узнать, где он находится, пришлось спросить кое-кого из стариков. Дед Овсей сказал, что под тем камнем погребен Игорев богатырь Вязник; дед Савва сказал, что Вязник этот камень бросил, когда воевал с литвой, и разом убил сорок человек, а сам погребен в бору Тризны, с прочей дружиной. Мавронья сказала, что про богатырей она не знает, а в ее детстве говорили, что если взять воды из углублений Вязникова камня и полоскать рот, то не будет зубной боли. Почему сейчас никто этим средством не пользуется, она не ведала.

Это Демка выяснил сам. Ему приходилось забирать все дальше от реки, чтобы пройти посуху, между деревьями стояла вода. Сперва он думал, что это остатки половодья, но вскоре понял истинную причину. На глаза стали часто попадаться обгрызенные, поваленные стволы берез и осин, ветки и щепки. Болотицу перегородила бобровая плотина – внушительный вал из березовых и осиновых жердей, стволиков, веток и грязи. Позади нее раскинулась водная гладь запруды – роща оказалась в воде, от берез остались тонкие голые стволики без веток. Демка присвистнул, оглядывая это препятствие. И как теперь пройти?

На плотине мелькнуло что-то светлое. Краем глаза Демка успел увидеть, как девчонка в белой рубашке легко пробежала по запруде и исчезла в зарослях на другом берегу. Проследив взглядом ее путь, он и обнаружил среди дальних берез серую спину камня. Во времена Славона камень стоял на влажной почве, но был доступен; теперь он оказался в воде, и вода расстилалась вокруг него, сколько можно было разглядеть.

Душевно высказав, что думает о бобрах и их бобровой матери, Демка пошел искать обход. Ноги живо промокли, и он смирился с неизбежным: разулся, закатал порты выше колен и полез через воду, ощупывая путь жердью, которая почему-то не понравилась бобрам и они ее бросили. Было неглубоко, рослому Демке не более чем по колено. Осторожно ступая по затопленному берегу, он подобрался к Вязникову камню вплотную и огляделся. До края разлива от камня теперь было шагов тридцать, и Демка еще раз прошелся по бобровым родичам.

Славон, зарывая свое сокровище, понимал, что за десять лет местность может измениться. Одни деревья подрастут, другие упадут или будут срублены; целые участки леса могут быть сведены под пашню, на брошенном поле поднимутся густые заросли, да и затопленность из-за всего этого может прийти или уйти. Старые тропки зарастут, новые пролягут по другим местам. Он выбрал знаком Вязников камень – крупный, чтобы не потерялся в кустах, достаточно удаленный от жилья, чтобы здесь не ходил кто попало, но достаточно близко, чтобы не заблудиться, если приметы исчезнут. А чтобы самому не забыть точное место, он принес и другой камень, величиной с человечью голову, и его поставил над зарытым сокровищем.

Демка снарядился на поиски как следует: взял не только лопату, но и, по совету помощничков, приготовил щуп: толстый железный прут. Один его конец Демка заострил и закалил, чтобы отыскать кладенец под землей, не превратив окрестности Вязникова камня в «поросячью деревню»[21]. На большой камень Демка сложил свои орудия, котомку и свиту – день разгулялся, светило солнце и делалось жарко, – а сам взял ту же жердь и стал описывать круги, отыскивая под водой второй камень. Начал от самого Вязникова, постепенно от него отодвигаясь. За полсотни лет второй камень, скорее всего, ушел в землю, покрылся всяким сором, мхом, палым листом, и приходилось на каждом шагу ощупывать затопленную поляну жердью.

Один круг, второй. Полоса мути вокруг камня расширялась. На третьем, обходя большой камень, Демка вдруг услышал шепот где-то поблизости, ойканье, быстрый неразборчивый разговор. Голоса вроде бы женские. Ну вот еще! Не хватало, чтобы какие-то прохожие бабы его тут застали – объясняй, чего понадобилось! Чего, скажут, ищешь, или что потерял?

Демка огляделся, но никаких баб не увидел. Опомнился: откуда здесь взяться бабам, когда на сорок шагов во все стороны вода! Баба в этот мокрый край и не полезет, какая ей тут может быть нужда? Для грибов и ягод еще не пора.

Померещилось. Успокоенный, Демка двинулся дальше, шаря жердью по дну. Вот конец жерди задел что-то твердое. Демка потыкал вокруг: твердое было нужной величины, с человечью голову. Воткнув жердь во влажную землю под водой, закатал повыше рукава и, наклонившись, ощупал находку. Под слоем палой листвы и еще какого-то сора она походила на камень – нечто округлое, с неровной поверхностью. На ощупь выяснив, где находка кончается, Демка подцепил жердью под нижний край, забитый грязью, и потянул.

Находка легко вышла из размокшей земли. Демка взял ее в руки, глянул… и руки сами разжались. Он вытащил человеческий череп, побуревший от времени, с грязью в глазницах и между зубов.

– Михаил-Архангел!

Отшатнувшсь, Демка перекрестился мокрой рукой, брезгливо вытер руки и рубаху, еще раз перекрестился.

Откуда здесь мертвая голова? Подумалось первым делом, что это сам Славон и есть, погибший в тот час, когда пытался по прошествии десяти лет достать свой кладенец. Так спешил, что грозовую ночь не мог переждать. Помощнички сказали, его погребли в Лихом логу. Лихой лог вовсе не здесь, там густой еловый бор. Воята Новгородец прошлой осенью в нем ночь провел, упырей отчитывал…

Но чья же это тогда голова? Может, Славон уже после смерти перебрался поближе к своему сокровищу и сам взялся его охранять?

– Славон… – хрипло от волнения позвал Демка. – Коли это ты… Я из кузни Дерягиной… из Сумежья. Мне твой кладенец не для забавы и не для корысти нужен. Волколака надобно истребить, пока он все Сумежье не погрыз. Мне помощнички твой кладенец указали. Будь добр – не мешай, мне для доброго дела надобно.

Мертвая голова, само собой, не ответила – лежала под водой, пустыми глазницами таращась на Демку. Вода вымывала из глазниц землю, вокруг черепа расползалась муть, будто он плачет землей. У Демки по телу гуляла дрожь. Он вдруг ощутил, что уже подмерз, расхаживая по колено в воде. Хоть уже и лето, а земля и вода не прогрелись как следует.

Вспомнилось, что клады скрывают, заговаривая на голову человечью – а то и не одну. Может, это кто-то уже положил здесь голову, а кладенец забрал?

Может, это литвин какой? Двести лет назад их здесь целое войско сгинуло. Говорят, они в Черном болоте, но какой-то мог и здесь голову сложить… «Метнул Вязник камень такой огромный, что сорок человек разом пришиб», – сказал дед Савва. Мигом Демка вообразил, что этих зашибленных литвинов тут вокруг сорок голов лежит, как грибов-поганок, и все таращатся на него пустыми глазами…

Демка смотрел на череп под водой, не зная, как поступить. Продолжать поиски? А то нет – вернуться домой в мокрых портках и с пустыми руками! Проститься с надеждой одолеть волколака и показать Устинье, что он не хуже новгородцев! Не сделав этого дела, он не посмеет больше завести речь о сватовстве… и поход в лес за перстнем окажется напрасным. Эх, скажет Устинья, вроде и не робкий был человек этот Демка, а до конца не сдюжил! Наобещать с три воза всяк мастак, а ты поди сделай!

– А и хрен тебе! – сердито сказал Демка черепу. – Не на такого напал. Я похуже тебя страхов повидал.

«Угу!» – невнятно сказали где-то рядом, звук затерялся в шорохе берез. Демка вскинул голову, взгляд его упал на Вязников камень… и на девку, что сидела там наверху, свесив голые ноги.

От неожиданности вздрогнув, Демка выпучил глаза и заморгал. Девка тоже таращилась на него. Очень странная девка – будто только из бани. Волосы распущены и свисают до половины камня, с них течет вода… Голыми руками она обхватила себя, но все равно видно, что никакой одежды на ней нет.

Не время еще девкам купаться, да и не место здесь… Демка потряс головой, безотчетно перекрестился.

В тот же миг девка исчезла. Каменный бок влажно блестел – а только что был сухим. Демка еще раз перекрестился, уже медленно. Померещилось?

Да это никак навка… От этой мысли стало и легче, и тревожнее. До Купалий меньше месяца, навки уже зрелые. После схода снега они во множестве появляются, имея поначалу вид младенцев, но потом растут вместе с травой и листвой, к Купалиям приобретают вид зрелых дев – и исчезают к рассвету до следующей весны.

Демка помедлил, то озираясь, то бросая взгляд на Вязников камень. От навок лучше держаться подальше. Едва миновал полдень, светило солнце, и только здесь кроны высоких сосен немного прикрывали от лучей. Ветер колебал тень на воде, от этого колебания рябило в глазах. Вот отсюда и лезет всякое… Трудно было поверить в опасность, и все же пробирала дрожь. Вода блестела, покачивалась, и казалось, навок здесь полным-полно, только их не видно. Они и живут, и показываются всегда толпой. А толпой на одного – и мужик не выстоит.

Ну так что же – возвращаться ни с чем? А хрен вам! Демка снова взял жердь и продолжил круг, ощупывая затопленную землю.

У Вязникова камня снова угукнули. Демка обернулся: на камне сидели уже три девки. Им было тесно, они прижались друг к другу, переплелись руками и напоминали кустик причудливого растения с тремя человеческими головами, осыпанный черными волосами с зеленоватым отливом. Три пары вытаращенных глаз наблюдали за его поисками. Увидев, что Демка на них смотрит, навки игриво захихикали и помахали ему двумя или тремя руками. Демка отвел глаза: нечего пялиться, они холодные как лед и скользкие. Только подойди – защекочут и утопят. Он перекрестил их – сам себе напомнил отца Касьяна, пока тот еще был сумежским священником, а не волколаком, – и навки пропали.

Однако дрожь не отпускала – не то Демка замерз, бродя по воде, не то дыхание навок щекотало затылок. Вдруг послышалось шлепанье, будто кто-то сзади бежит к нему через воду; Демка обернулся, выставив жердь, как для драки, – никого не увидел. Только отвернулся – волна окатила ноги по самые бедра, как будто кто-то возник прямо за спиной. И опять никого.

Тогда Демка побрел к камню: жердью уже не обойдешься, нужно железо. Его вещи там и лежали, где он их оставил. Протянув к ним руку, он вдруг прямо в воздухе наткнулся на что-то очень холодное, гладкое, округлое и мягкое. Вскрикнул от неожиданности, сделал шаг назад – и тут же увидел на расстоянии вытянутой руки от себя девку, одетую только в собственные волосы. Девка держалась за свой зад и смотрела на Демку, гневно нахмурившись.

– Угу! – возмущенно крикнула она, будто чужой мужик вломился к ней в баню.

– Тьфу ты, пакость! – Демка отскочил. – Касть облезлая!

Девка исчезла, но из-за камня послышалось хихиканье, да не одного, а двух-трех голосов. Подойти еще раз Демка не решился: они его видят, а он их нет. Схватят да как начнут щекотать в шесть холодных рук! Сильно передернулся, ощутив эти руки на коже, эти бесчисленные пальцы, похожие на ледяных червей… И ясный свет дня не успокаивал, а только хуже сбивал с толку, не давал понять, на каком свете находишься. От дрожания светлых бликов на мелких волнах кружилась голова.

Воята Новгородец на месте Демки твердил бы псалмы не переставая, к нему никакая нечисть не подошла бы. Демка же только и помнил те молитвы, каким научила его Устинья. Сначала вполголоса, потом громче, он забормотал: про море-океян, про остров Буян, про бел-горюч камень и прекрасное общество, собравшееся на нем: и Матерь Божья Богородица, и орел-батюшка Владимир, и святой святитель старец Панфирий, и Кузьма с Демьяном, и даже бог Мамонтей. Демка путался в словах, повторял одно и то же, выдумывал свое, но цели добился: хихиканье прекратилось. Снова подойдя, он взял щуп и дальше обшаривал дно им, всякий миг готовый ткнуть туда, где почудится движение или голос. Опасаясь закаленного острого прута, навки больше не лезли.

Сделав еще круг, Демка снова наткнулся на нечто твердое, подходящей величины. Обстучал его щупом, потом пощупал босой ногой – поверхность напоминала каменную. Наклонился, пощупал рукой – камень. С натугой вытащил его – пожалуй, тот. Отбросил в сторону, сунул щуп в яму, уже заполненную мутной водой, стал осторожно обследовать дно…

Захваченный новой находкой, он забыл творить молитву и немедленно за это поплатился. Несколько рук ухватили его сзади и с пугающей силой потянули вниз.

– Ляд твою мать! – Демка отмахнулся щупом, но его успели макнуть, и теперь он был мокрым по плечи.

Хотел еще выразиться, но опомнился: чем больше бранишься, тем больше нечисти вокруг собираешь. Посмотрел в небо:

– Никола Милостивый, скорый помощник! Один я тут против этих тварей, помоги: постереги мне спину!

Вспомнил Хоропуна: эх, не утоп бы его приятель, мог бы стоять за спиной с чем-нибудь железным. Но пришел на память глухой голос в ночном лесу, настойчивый свистящий призыв: идем со мной… Да нет, зря бы понадеялся: и при жизни Хоропун был трусоват, только корысть и жажда утереть нос вздорным родичам вдохнули в него немного отваги – ему же на беду. А поиски Славонова кладенца никакой выгоды не сулили. Сам Демка искал здесь не корысти – не осознавая того, он искал здесь нового себя, достойного уважения.

Демка еще раз перекрестился, плюнул за плечо и стал тыкать щупом в дно залитой ямы. Нету у него товарищей, на себя надо полагаться.

Что-то тут есть. Щуп упирался в твердое, но что там – под мутной водой было совсем не видно. Демка воткнул щуп в землю и встал на колени. Его охватил холод воды – теперь он стоял в ней по пояс и оказался куда более уязвим. Уже не заботясь о рукавах рубахи, пошарил на дне, среди жидкой грязи…

Пальцы попали в какую-то щель, потом эта щель быстро сомкнулась и больно прищемила пальцы. Вскрикнув, Демка вырвал руку, глянул – на дрожащих пальцах отпечатался след зубов. Хотел вскочить – смог лишь медленно, с трудом подняться на ноги. Схватил щуп, хотел воткнуть его в яму. Вода забурлила, из нее показалось что-то вроде кочки… Нет, это не кочка, это голова в копне спутанных мокрых волос… Лицо… женское молодое лицо, залитое водой, медленно запрокинулось, впитывая долгожданный свет.

У Демки кружилась голова: он стоял среди воды глубиной по колено, но из этой воды поднималась голая девка, которая никак не могла бы поместиться под этим слоем воды. Она будто вырастала – по грудь, по пояс, по колено… На белом лице зияли черные впадины глаз, бледные губы были плотно сомкнуты. Тут Демка опомнился и как копьем сунул щупом ей в грудь. Но щуп не успел ее ударить – она исчезла.

Рыча от ярости, Демка снова упал на колени и погрузил руки в холодную воду. Коснулся жидкой грязи под взбаламученной водой…

– Угу! – страстно сказали ему прямо в ухо, холодные руки тронули шею.

Схватив воткнутый рядом щуп, Демка неловко отмахнулся им назад, себе за спину. Уколоть не вышло, но холодное, как лягушка, скользкое тело отшатнулось, испугавшись острого железа. Волна плеснула, окатила Демку с головой. Спешно выпрямившись, он провел грязными ладонями по лицу, стирая воду с глаз. С промокших волос текло и ослепляло.

– Да чтоб вас, к навьей матери, лягухи недожаренные…

– Давай, ищи, я посторожу тут! – раздался из-за спины голос, вовсе не девичий.

Демка повернулся – позади него стоял монастырский бортник Миколка в подвернутых штанах.

– Здорово, дед! – выдохнул Демка. – Ты откуда тут взялся?

– Шел мимо, гляжу – молодца навки одолевают. Надо, думаю, помочь. Давай, ищи, чего надо, сзади не подойдут.

Демка снова погрузил руки в воду. За спиной слышалось досадливое гуканье, но никто его не касался. Он разгреб размягченную водой землю и нашарил наконец нечто твердое, длинное, с неровной жесткой поверхностью. Выволок продолговатый железный брусок, покрытый густой и толстой коростой ржавчины. С него текла жидкая грязь.

Злость, холод, усталость, досада – все исчезло. Мокрый с головы до ног, грязный, как дикий кабан, Демка встал над взбаламученным озером. С него лило, но в руках был он – кладенец, полсотни лет пролежавший во влажной земле.

– Смотри, дед!

Демка поднял глаза – он был один, только Вязников камень в десяти шагах. Никакого Миколки.

Померещилось? Демка огляделся – ничего живого. Ни Миколки, ни навок. Легкая рябь от ветра бежит по мелкой воде. Единственный, кто за ним наблюдал, был старый черный бобр, вынырнувший близ своей плотины посмотреть, что тут за шум.

– Неистовая сила…

Демка хотел еще перекреститься, но руки были заняты. Теперь он не сомневался, что Миколка ему померещился. Чего старому бортнику тут делать – до Усть-Хвойского монастыря день пути, а ему стадо монастырское надо пасти.

Однако кладенец-то вот он. Задыхаясь, Демка хрипло засмеялся. Не обманули помощнички.

Он вернулся к Вязникову камню. Ни на что холодное больше не натыкался: одно присутствие старинного кладенца, овеянного силой небесных и земных кузнецов, чудесной силой пламенного горна, прогнало навок. Демка убрал кладененец в заплечный короб, забрал прочую свою поклажу и побрел, опираясь на жердь, через воду к краю заводи. В мыслях мелькало: найти валежника посуше, отполоскать и отжать одежду, малость погреться и подсушиться, а тем временем отдохнуть, иначе до Сумежья не дойти…

Усталость лежала на плечах тяжестью не слабее самого Вязникова камня, но душу грело сознание великой удачи. Вот это клад так клад, не какой-нибудь сор лесной!