Глава 9

…Тьма, бесконечная глухая тьма. И тяжесть. Устинья лежала на спине, глаза ее были закрыты, а может, у нее вовсе и не было глаз. Она видела тьму, ощущала ее, вдыхала и выдыхала. Вверх и вниз, во все стороны не было ничего, кроме тьмы. Снаружи тьма давила на нее тяжестью, которую никогда не преодолеть, а изнутри ее до краев заполняло отчаяние и безнадежность. Она не знала, где верхний край этой тьмы, но знала, что у нее нет и никогда не будет сил до него добраться.

Где-то у верхнего края этой бездны грохотал гром. Потом стало ясно, что это грозный мужской голос.

«Нечистый дух! – говорил он, и каждое слово давало вспышку пламени. – Нечистый дух, проклятая похитительница, откуда пришла и куда ты идешь?»

«Михаил, великий князь, почему ты меня спрашиваешь? – прошелестел в ответ женский голос, схожий с шелестом волн. – Я древо сухое, неплодовитое, искореняю молодость и юность, мужской пол и женский, прихожу как змея, и как мышь, и как голубица, и как медведица, и как птица черная и злая. Я сильнейшая из всего рода своего и гублю самых хороших людей. Я иду грабить дома, похищать младенцев, отнимать женское молоко, и наводить на дочерей Евы вечный сон смерти, чтобы они не успели вырастить своих сыновей».

«Злой дух, назови мне твои имена».

«Мое первое имя Эйлу, вторым именем называют меня Аморфия, третье Мдило, четвертое Авизу, пятое Зивиту, шестое Алмония, седьмое Алуя, восьмое Шишини, девятое Бирбизу, десятое Мадту, одиннадцатое Вашкушини, двенадцатое Арпакши, тринадцатое Нокши. В доме, где знают тринадцать моих имен, не дозволено мне вредить, а к телу, на котором висит амулет, на котором написаны тринадцать моих имен, не дозволено мне прикасаться».

«Заклинаю тебя Престолом Высокого Бога, возвышающегося на херувимах и серафимах! Все воинство небесное восхваляет его, и именем Бога высокого, Возвышающегося Бога, великого, могучего и ужасного, от гнева Его дрожит земля, и горы трепещут от страха! Заклинаю тебя Отцом, и Сыном, и Духом Святым, огнем и святой водой! Заклинаю, чтобы с этого дня не вредила ты всем сыновьям и дочерям Евы отныне и во веки веков, но удались от нее и от ее сыновей так же, как запад удален от востока. Связана и запечатана. Санви и Сансанви, Саманглаф, Хасдиэль, Шамриэль. Ворожеи не оставляй в живых. Ворожеи в живых не оставляй. Не оставляй в живых ворожеи. В живых ворожеи не оставляй… Аминь и Аминь».

Мужской голос стих, исчезли пламенные вспышки. Было тихо, потом женский голос сказал с досадой:

«Заберу-ка я луну!»

Накатил ужас: она знала, что во власти говорившей сделать это, но больше не понимала ничего.

Она лежала так, сама не зная сколько. Потом где-то вверху появился проблеск света. Вниз, как песок со склона, прошелестел чей-то тихий голос. Этот голос звал, искал, творил… нес надежду… тень надежды… но был так далек, что едва ли даже знал о ней. И все же она ощутила – впервые за целый океан времени этот голос может что-то изменить…

Она попыталась собраться с силами, позвать, крикнуть: я здесь! Но тяжесть тьмы не давала издать ни звука. Она еще раз напряглась, отчаяние бессилия разрывало ее…

Она услышала стон… «Со мной все кончено, кончено!» – прокричал отчаянный голос; она узнала собственный голос, но в то же время ощущала, что ее рот закрыт и нем.

А потом она очнулась и поняла, что стонет, вернее, мычит она сама. Тяжесть отступила, тьма просветлела. Она… дома, в избе. Да это был сон!

– Устяша! Что с тобой!

Над ней наклонился дядька Куприян. Была ранняя ночь, за оконцем еще не до конца стемнело, и Устинья смутно видела дядьку возле своей скамьи.

– Я… сон… – Она села, стараясь окончательно прийти в себя. – Мне… как будто я была…

Устинья попыталась подобрать слова, чтобы описано виденное, но запнулась. Во сне звучали какие-то слова, важные слова, но, попытавшись вытащить их из памяти и повторить, она ощутила, что они стремительно утекают, как вода через щель. Осталось только ощущение беспредельной тьмы и голос-шелест, несущий угрозу.

Луна… Устинья потерла лоб. Там была луна? Она видела желтоватый блеск? Или что-то говорилось о луне?

Куприян поднес к ее лицу что-то маленькое. Устинья взглянула и ахнула: это было ее лесное кольцо. Вспомнила: ложась спать, она надела его. Думала, не явится ли к ней во сне какой гость, и надеясь благодаря кольцу разглядеть его истинную природу.

– Слышу – ты стонешь. Подошел, хотел разбудить – кольцо увидел. Снял – ты и очнулась. Страшное что-то видела?

– Я видела тьму… и я уже когда-то видела ее… раньше. – Устинья взялась за голову. – Не помню… И правда, нехорошее это кольцо. Куда же это оно занесло меня?

– На ночь не надевай. Не по силам тебе туда ходить, куда оно путь проложит.

– Возьми его себе, дядька! – Устинья с неприязнью взглянула на кольцо, положенное Куприяном ей на одеяло. – Пусть у тебя. Боюсь я его.

– Оно не мое. – Куприян качнул головой. – Не мне назначено. Боишься носить, не носи, но храни у себя. И никому, смотри, не отдавай! – строго закончил он. – Как бы ни просили. Кто бы ни был.

– Постой, дядька! – окликнула Устинья, когда Куприян уже повернулся, чтобы уйти на свой тюфяк. – Что же это за кольцо? Демка сумежский… Может, не стоило мне у него кольцо брать? Боюсь я! Как та девка из сказки, за которой жених-мертвец приехал…

– Демка-то живой! – Куприян хмыкнул. – Тут не сомневайся.

– Ты, что ли, меня за Демкой видеть хочешь? – с недоверчивым удивлением спросила Устинья. – Что он тебе за зять? Будто мы получше не найдем!

– Может, такого мне и надобно. – Куприян вернулся и сел возле нее. – Эх, Устяша! Ты смотри, Демку из рук не выпускай. И кольца ему назад не отдавай. Пусть он лучше тебя невестой считает. Так сохранее будет. А то ведь до него другая охотница есть.

– Та, что на Гробовище? – догадалась Устинья, и как будто через душу потянуло сквозняком.

– Та самая. Приглянулся он ей, да взять его трудно. Он и первенец у родителей, и кузнец, за ним сила огня небесного. А он к той силе еще другую прибавляет. Кольцо вот добыл… может, еще кое-что добудет полезное. Настанет полонь – поведу его…

– Куда? – Устинья в испуге схватилась за руку дядьки.

– В лес дремучий! И там уж кто кого…

– Дядька, что вы задумали? – Устинья с мольбой сжала его руку. – Ты хочешь… колдуном его сделать? Зачем?

– Силы в нем много, в Демке. Да не знал он, куда ее девать, вот и прожил, на одно шалопутство ее тратя.

– Но неужто и другой дороги ему нет, кроме как в колдуны? Не справится с бесами – навек погибнет!

– Пока что бесы на нем верхом катаются. Не выдержит – невелика потеря. А примет науку – станет бесами повелевать. Нужен он нам, Устяша, – добавил Куприян, видя ее огорчение. – С волколаком управиться трудно. А это, может, и не последняя еще наша беда…

– Какая же еше беда?

– Знал бы я… Смотри, кольцо береги, – повторил Куприян и ушел спать.

Не решаясь больше надевать лесной перстень, Устинья завязала его в платок и убрала под подушку. Подумала о том, что дядька ей сказал. Покойница с Гробовища нацелилась на Демку? Недаром же он захворал тогда, как с ней повидался… и бредил о поцелуях. Устинья вдруг ощутила прилив ревности и гнева, как будто другая пытается увести у нее нареченного жениха. Еще нынче вечером Устинья не считала Демку таким уж сокровищем и с трудом верила, что между ними случилось нечто вроде тайного сговора. Что она правда почти пообещала выйти за него, а не в шутку, как в игре на посиделках. Но при угрозе, даже подозрении на угрозу, все в ней возмутилось. Хорош Демка сумежский или плох – деве с Гробовища она его не отдаст. От такой «невесты» никому добра не будет, а он все-таки человек, не пес! И снова Устинья принялась твердить, засыпая:

– Взыщи, Господи, душу девы Евталии, коли возможно, помилуй, да не поставь мне во грех молитвы сей, и да будет твоя святая воля…

Имя… Может, во сне что-то говорилось не о луне, а о чьем-то имени? Именах? Было чувство, что это очень важно, но вспомнить услышанное во сне было так же невозможно, как проследить путь мухи в воздухе.

* * *

Утром Устинья, одеваясь, сунула узелок с перстнем за пазуху, потом передумала, продела в кольцо ремешок и повесила на шею, под сорочку, – так не вывалится. Надевать перстень она не собиралась, но и оставлять не хотела. Так и носила его с собой, когда ходила к скотине, по воду и в огород. Разговор с дядькой оставил в ней впечатление, что перстень этот важен, и не только ценностью золота. Как будто его могут украсть… а эта кража будет опасна для Демки. Казалось, с этим перстнем сумежский молотобоец доверил ей нечто важное, и Устинья чувствовала себя обязанной это важное сберечь.

Вчерашний сон не забывался – так и стоял где-то внутри, как темная вода на дне глубокой ямы. Устинья и хотела бы его забыть – мало ли жути порой приснится. Но это была не простая жуть. Не покидало чувство, будто все это – непроглядную тьму, ужас безнадежности – она уже видела раньше. Этот сон не первый? Но лесной перстень перед сном она надевала впервые. Пока доила корову, пропалывала гряды, варила щи – все думала о той тьме, о проблеске света где-то наверху… Луна? Кто-то хотел украсть луну? Говорят, ведьмы посягают украсть звезды и съесть месяц, даже песня такая есть. Устинья нахмурилась, вспоминая.

Во сне приходила ведьма? Не раз Устинья разгибалась, отрываясь от работы, и стояла столбом, сосредоточенно хмурясь, но ни одной связной мысли не обрела. Было тревожно: с этим кольцом в ее собственную жизнь вошли чары, которых она никогда не желала. Но от одной мысли положить его в укладку и оставить дома ее охватывало острое беспокойство.

Или эти чары пришли не сейчас, а намного раньше? Непросып… Перед началом лета на нее был наведен непросып, и Куприян винил в этом деву с Гробовища. Дева же охотится за Демкой… и теперь видит в Устинье соперницу. Вот же попала! Устинья даже руками всплеснула от досады. Ладно бы, сохла бы она от любви к Демке, так в сказках, где девушка соперничает за ясного сокола с самой богиней смерти. При любви, говорят, ничего не страшно, хоть к волкам в пасть. Но ведь нет… Устинья вспоминала Демкино рябоватое лицо, рыжеватую бороду, темно-серые глаза с сосредоточенным, суровым взглядом, кольца темно-русых волос на упрямом лбу… По-своему он привлекателен, есть в нем дикая сила – и телесная, и душевная. Может понравиться – и живой деве, и мертвой. Ничего похожего на страстное томление Устинья в себе не находила, но и отмахнуться от образа сумежского молотобойца не получалось. Так или иначе он завладел частью ее души, но Устинья не могла и вообразить, что ждет ее впереди. Сумеет она избавиться от всех этих тревог и от Демки заодно, или они уже связаны навек? Мать Агния предрекла ей замужество, а Демка выполнил условие, принес кольцо…

Неужели получше не найдем, сказала она дядьке. Кого – получше? Устинья перебирала в памяти знакомых ей парней-женихов, из Барсуков и окрестных селений, из самого Сумежья. Многие были всем хороши, но рядом с Демкой казались как-то мелки… Обращаясь мысленно к тому или другому – Радиму, Сбыне, Миляте или Гриде – младшим сыновьям сыну богача Чермена из Волотов, – Устинья невольно чувствовала, что оставила самое важное позади. Но не может такого быть, чтобы лучшим женихом для нее оказался вдовец не первой молодости! Что у Демки есть, кроме славы шалопута? Тяжко вздохнув, Устинья снова наклонялась над грядками моркови и репы и принималась молиться.

К вечеру, когда вернулось стадо, пришла старая Перенежка – подоить корову, и с ней ее внучка Настасея, принаряженная для игрища: в беленой сорочке, нарядной поневе и вздевалке с оторочкой. Бабка и внучка остались вдвоем из всей семьи, своего хлеба не имели и жили козами и огородом, а еще нанимались на всякие женские работы. Куприян звал их на покос и жатву, и просто помогать Устинье, если что: у волхва хозяйство было слишком обширное для одних пар мужских рук и одних женских. Настасея – рослая, плотного сложения, с очень светлой косой до лопаток, с крупными чертами лица, не считалась красавицей, зато обладала решительным и уверенным нравом. Из-за бедности к ней не сватались; Давша, вдовец с тремя малыми детьми, охотно взял бы ее замуж, но Настасея кривилась и говорила подругам, что лучше за пса пойдет, чем за Давшу. Устинья, жалея ее, часто дарила ей что-нибудь: полотна, сукна. Настасея относилась к ней с внешней почтительностью, но Устинья знала, что эта почтительность замешана на досадливой зависти: обе ни были сироты, потерявшие родителей, не имеющие братьев и сестер, но Устинья жила куда богаче и считалась завидной невестой.

Устинья тоже приоделась, перечесала косу, и вдвоем они отправились к берегу Ясны, на обычное место летних игрищ. В эту пору, между Зеленой Пятницей и Купалиями, молодежь из Барсуков собиралась там всякий погожий вечер. Могли прийти парни из Сумежья: это Демка, как Устинья вспомнила со смесью гордости и досады, в боях на Зеленого Ярилу отбил это право. Сама не зная, хочет ли его увидеть, она то и дело бросала взгляд на тропу в западной стороне.

С берега доносились голоса: Яроока, Нежка и Людинка уже были здесь и пели, призывая остальных. Радим и Долган лежали на траве, дожидаясь, пока соберется довольно народу для игр и плясок.

Три первых певицы помахали вновь прибывшим. Подойдя, Устинья и Настасея подхватили песню, а Настасея стала приплясывать перед подругами; больше всех за день наработавшись, она должна была и больше всех устать, но от того ей только пуще хотелось веселиться. Глянув в ее лицо, полное отчаянного задора, Устинья подумала: Настасея еще не потеряла надежды на счастье-долю, вот и гонится за ними. Красуется своей неутомимостью и веселостью. Но еще несколько лет – и от ее удали и бедности останется только бедность, безнадежность поглотит задор, и что ее ждет? Бабка Перенежка помрет, и как у Настасеи не будет сил себя прокормить, пойдет в челядь к кому побогаче, вот и вся жизнь.

Настасея плясала с самозабвением, выманивая у судьбы того молодца. На зов поющих голосов парни и девки быстро собирались. Каждый раз, как на глаза попадался мужчина, в душе Устиньи что-то легонько вздрагивало: не Демка ли? Множество раз он приходил в прежние годы, и никогда она не обращала на него внимания. Если он все-таки придет… Почему бы ему и не прийти, если здесь его невеста… ну, почти? Невеста… Среди подруг ей вдруг захотелось надеть Демкин перстень – оказалось, и она не свободна от обычного девичьего тщеславия, а чем девки хвалятся охотнее, как не устроенной судьбой? Надеть и ничего не говорить – пусть сами заметят. Вот они удивятся, примутся гадать, будут выпытывать – кто же такой счастливый? А она не скажет. Ведь если скажет, назовет имя – пути назад не будет.

Устинья вспоминала вчерашний разговор с дядькой, ее тянуло расспросить самого Демку: что за испытание ему придумали старики, Куприян и Егорка, точно ли он хочет обучиться «темному делу»? Опасно ли это? Да уж конечно, опасно! Об опасности Куприян говорил не раз. Стыдно был тревожиться за Демку: он не дитя, мужик сильный и упрямый, свою смелость уже не раз доказал и сам охотно лезет чертям в зубы – как в ту рябинную ночь, когда добыл кольцо.

Думая обо всем этом, Устинья теряла нить общей беседы, не слышала, когда к ней обращались. Демка не появлялся, и по мере того как она убеждалась, что он не придет, душу все сильнее царапало и саднило разочарование. Оно ведь к лучшему, убеждала себя Устинья. Если он придет, будет на нее смотреть тем же пристальным взглядом, и глазастые девки могут догадаться, что между ними что-то завязалось. И так уже с начала лета глупые слухи ходят…

– Ой, смотрите! – вдруг вскрикнула Кулина. – Что там? Что это такое белое?

Она смотрела вдоль Ясны, в сторону лугов, где уже бродили выпущенные на ночь кони.

– Шатры! – Радим, самый высокий, потянулся и всмотрелся. – Шатры какие-то!

Оставив песни и разговоры, все стали вглядываться. Невесть откуда на дальнем лугу появилось несколько просторных белых шатров – не те навесы, под которыми отдыхают в сенокос, а настоящие терема из полотна. Возле них горели два костра, суетились какие-то люди.

– Что это?

– Купцы какие-нибудь?

– Я не слышал, чтоб купцы…

– Шатры-то богатые – видать, новгородские!

– Воята Новгородец приехал! – сказал Зубаха, и все засмеялись.

– Точно! Истинно! Воята Новгородец приехал к Устинье свататься!

Все смеялись, оглядываясь на нее. Не то чтобы Вояту здесь ждали, а просто он, как витязь из сказки, всем приходил на ум, если заводилась речь о чем-то необычном.

– А пойдемте посмотрим! – предложил Радим, и все дружно двинулись к шатрам.

Пока они подходили, Устинья каким-то краем мысли отметила нечто необычное, но не смогла сообразить, что именно не так с этим станом. Два больших белых шатра, несколько отроков возле костров, над углями печется барашек, в котле что-то кипит, испуская пар с запахом вареного мяса. У отроков и девок глаза вылезали на лоб – во всей Великославльской волости они не знали таких богатых людей.

– Это не наши, – сказал рядом с Устиньей Радим. – Не то купцы, не то бояре, и правда, что из Новгорода.

– Может, им твой отец нужен? – предположил Шумята. – Подковать чего?

– Мо… а кого подковать? – Радим огляделся, но чужих лошадей поблизости не увидел. – Они небось в ладьях пришли!

– И где те ладьи?

На этом обсуждение прервалось. Из шатра показались двое, явно хозяева, и барсуковские замерли, глядя на них во все глаза.

Перед ними стояли два молодца, один постарше, другой помоложе, но такие похожие, что сразу видно – родные братья. И такие красавцы, что девки разинули рты. Золотистые кудри, белые точеные лица, темные брови, а глаза голубые, ясные. Одеты оба в кафтаны, один в красный, другой в зеленый, с золотым шитьем на груди, с парчовыми поясами, в сафьяновых сапогах.

– Прямо… жар-птицы, а не люди! – пробурчал Лупандя рядом с Устиньей. – Откуда только прилетели к нам?

– Здоровы будьте, девицы красные, отроки честные! – охотно приветствовал их старший из молодцев. – Вы, видно, здешние?

– Барсуковские мы, – ответил за всех Радим, признаваемый прочими парнями за вожака. – И вам бог помочь!

– Вижу, не признали вы нас! – засмеялся младший, показывая белые как снег зубы.

– Не прогневайся… боярин молодой, не признали, – забормотал Радим, непривычно растерянный; прочие и вовсе молчали. – Мы тут… в углу своем сидя, мало кого видаем… слыхаем…

– Мы – сыновья Нежаты Нездинича! – объявил старший. – Я – Невед Нежатич, а это брат мой – Незван Нежатич. Сколько раз мы с батюшкой в Сумежье бывали, неужто никого из вас не встречали? Неужто никто не видел нас?

– Я видел! – сказал Лупандя. – Простите, бояре молодые, не ждали мы вас… А сам батюшка ваш?..

– Батюшка в Новгороде. Послал нас сестру свою проведать, в Усть-Хвойский монастырь, припасов отвезти, а то ведь нынешняя пора голодная. Ехали мы ехали, да решили на возвратном пути здесь переночевать.

– Так Сумежье близко, там и двор ваш! – Зубаха махнул рукой на запад. – Там бы и ночевать, а то здесь, на лугу…

– Коли боитесь, что мы вам луг просидим, так вы выкуп дадим, не поскупимся! – опять засмеялся младший.

– Мы боимся? – Радим опомнился. – Да разве мы жабы какие, земли нам жалко? Хоть все лето живите!

Получив объяснение загадке, молодежь расслабилась, рассмеялась.

– А все-таки без выкупа нехорошо! – сказал старший. – Садитесь, гостями нашими будьте, как раз ужин поспел!

Он показал на костры, где кипела похлебка и дожаривался барашек.

– А у нас и чем запить найдется! – подхватил веселый младший и махнул своим отрокам. – Мы в дорогу столько взяли, что самим не съесть, не выпить!

– Может, в Барсуки послать, отцов наших уведомить? – предложила Устинья. – Они лучше нас сумеют таких гостей принять.

– Зачем нам отцы? – Младший из братьев подмигнул ей. – Мы сами – молодцы удалые, неженатые, нам ваше общество приятно! Со стариками-то скучно.

– Стариками мы и в Новгороды сыты по горло! – подмигнул и старший. – Мы лучше с вами, девушки, беседу веселую заведем!

– Пора ведь какая! – Младший вскинул руку, словно щупая теплый душистый воздух и пение птиц. – Только по лужочкам гулять, цветочки срывать!

Не успев опомниться, барсуковские обнаружили себя сидящими на коврах вокруг костра. Боярские отроки живо разложили большие медные блюда, выкатили пару бочонков с медом и пивом, повесили на края резные чарки, и вот уже Невед Нежатич поднял братину за здоровье гостей, а Радим вслед за ним – за здоровье хозяев. Барсуковские вытаращенными глазами разглядывали богатое пиршество: медная и бронзовая посуда, на блюдах и свежий пшеничный хлеб, и сало, и капуста квашеная, и жареная рыба, и дичь, каша, и моченые ягоды. Невед Нежатич сам разрезал несколько караваев, каждому выдал по полному ломтю, а на ломти стали укладывать мясо, срезанное с печеного барашка. От изумления барсуковские сперва робели, но, изголодавшись за весну, не смогли одолеть соблазна запахов. Когда вторая братина обошла круг, все уже налегали на угощение.

Устинья подумала было: странно, что приезжие угощают молодежь, а старейшины в Барсуках о них и не слышали! Нежата Нездинич – большой боярин в Новгороде, глава рода Миронежичей, хозяев волости. Он и дань с Великославльской волости собирает, и суд судит, и попов ставит. Сыновья его – не кулики с болота! Если уж они посетили волость и остановились близ Барсуков, то не они с подругами, а Великуша, Куприян да Мирогость должны встречать их хлебом-солью. Пристать им надлежит в Сумежье, где боярский двор. Но потом подумала: так было бы, если бы явился сам боярин. А сыновья его рады на время избавиться от строгостей присмотра и повеселиться на воле с такой же молодежью. Уж конечно, с девками им веселее, чем со старейшинами мудрыми.

Эти двое, вовсе не заносясь над своими гостями, правили пиром по-ученому, по три раза каждому предлагали того или другого; с парнями говорили уважительно, с девушками – ласково, и даже длинноносая Кулина не могла не поверить, что доставит боярским сыновьям великую радость, если возьмет кусочек утиной грудки. Судя по обилию всего, те по дороге настреляли дичи и не знали, куда девать. Сидя в середине, словно возглавляя стол, оба Нежатича и сами ели и пили за четверых.

Из шатра вынесли гусли, и пока ели, на них играл кто-то из отроков. Потом гусли взял младший брат и заиграл пляску. Устинья вспомнила Вояту – тот прославился не только храбростью своей и знанием божественных книг, но искусной игрой. Подумала, спросить бы, как там в Новгороде Воята, но забыла об этом: Настасея и тут не уступила первенства, вскочила и принялась плясать. Другие девушки тоже встали, парни раздвинули круг, давая место, и вскоре уже все девки кружились и выхвалялись одна перед другой. Гусли звенели, загудели рожки, прочие, разогретые едой, пивом и медом, хлопали и подсвистывали.

Отдохнув, затеяли играть «в козу». Первой «козой» была опять Настасея. Устинья поглядывала на нее: та раскраснелась, больше всех воодушевившись таким обществом, и переводила жадный взгляд с одного Нежатича на другого, словно хотела съесть их, но не знала, с которого начать.

К ней подошел старший Нежатич и ласково погладил по склоненной спине; прочие девки не удержались от смеха.

– Козушка, где была?

– В поле, бэээ!

– Что там делала?

– Травку ела! – ответила Настасея, дергая траву из-под ног, и все опять покатилсь со смеху – так непохоже было на «травку» то, чем их только что угощали.

– Зачем сюда пришла?

– Отдохнуть!

Услышав это слово, прочие девушки кинулись бежать в разные стороны; Настасея погналась за ними и поймала Нежку. Теперь та стала «козой». «Козам» задают разные вопросы, кому что в голову взбредет, доходят, расшалившись, и до полного бреда.

Пришел черед и Устиньи быть козой.

– Козушка, где была? – спросил ее младший Нежатич.

– В лесу дремучем.

– Что там искала?

– Грибов да ягод.

– Ой, неправду говоришь, козочка! – крикнула запыхавшаяся Настасея. – Искала ты золотой перстень?

Тревожно дрогнуло сердце: Устинье вовсе не хотелось говорить об этом.

– Ишь чего! – небрежно ответила она. – Где же видано, чтобы в лесу золотые перстни водились?

– Правда, Устяша! – крикнула Яроока. – Нашел тебе кто-нибудь перстень из-под корня?

– Какого корня? – удивился младший Нежатич. – Или у вас есть умельцы папоротников цвет ловить?

Им стали наперебой рассказывать, как Устинья пообещала выйти за того, кто найдет ей перстень под «купальским корнем». Устинья старалась не меняться в лице и сжимала руку в кулак, чтобы не проверить – на месте ли кольцо на ремешке? Под сорочкой его не видно, никто о нем не знает.

– И что же – ходил кто-нибудь в лес, искал ли перстень? – спросил младший Нежатич. – Мы про Миколку-то знаем, слышали. Он человек мудрый, знающий. Коли сказал, что есть такие перстни, стало быть, есть.

В его речи слышалась настораживающая уверенность – он как будто точно знал, о каком перстне они говорят. Но нет, эти двое не могут знать, убеждала себя Устинья. Откуда им? Еще вчера, еще нынче утром их здесь не было. Она выгоняла корову на заре и видела – луг был пуст. Они никак не могут выведать ее тайну…

– Только искать надобно умеючи, – добавил старший. – Я мал был, слышал от матушки, какое слово надо сказать, чтобы папоротник расцвет, а в нем золотой перстень появился.

– Шутишь, боярин! – охнула Настасея.

Остальные тоже смотрел недоверчиво.

– А хотите – пойдем в лес да поищем! – азартно предложил младший Нежатич.

– Папоротник только в Купальскую ночь цветет!

– Кто сильное слово знает – у того и в эту расцветет. Ну что, пойдете с нами?

– Пойдем! – с тем же азартом первой выкрикнула Настасея. – Я пойду! Кто со мной?

Никто не мог отказаться, боясь, что сочтут трусом. Устинья огляделась: пока они пировали и резвились, спустилась ночь, и половина луны уже смотрела на их игры с темно-синего неба. Боярские отроки все подбрасывали сушняка в костер, и тот горел ярко, высоко, будто в Купальскую ночь. Да и осталось до Купалий дней десять – волшебство уже рядом.

– Прямо вот в лес пойдем? – недоверчиво спросила она.

– Да неужели ты побоишься? – с вызовом сказал ей старший Нежатич. – Не верю! Мы от тетушки нашей, матери Агнии, слышали о тебе, Устинья Евсевьевна! – понизив голос, сказал он ей почти на ухо. – Мы, может, только потому и встали здесь, что хотели тебя повидать.

– Не может быть! Что до меня за дело вам, сыновьям боярским?

– Тетушка наша, мать Агния, много о тебе говорила. Сказала, такая есть в Барсуках девица, и красивая, и разумная, и быть ей после меня игуменьей.

Устинья вздрогнула: значит, мать Агния и правду ждет этого, если рассказала своим новгородским племянникам?

– Тут у нас сердце молодецкое и загорелось – повидать тебя, – продолжал старший Нежатич почти шепотом, чтобы слышала она одна. – Оттого и крюка дали. Теперь видим – правду сказала мать Агния. Таких девок, как ты, и в самом Новгороде не много сыщется. И красотой красна, и разумом востра… не всякая боярская дочь с тобой сравнится.

– Ох, перестань! – Устинью смутила неприкрытая льстивость этих слов. – Не к лицу тебе со мной такие речи вести.

– Отчего же не к лицу?

Старший Нежатич встал перед ней, не давая пройти, и тем вынудил взглянуть ему в лицо. Устинья посмотрела в его глаза – голубые, как небо, холодные, как вода, – и заново поразилась его красоте. Где-то она уже его видела… Нет, не видела, а воображала: такого жениха ей скуют Кузьма и Демьян в своей небесной кузнице.

Не оттуда ли они и явились – не в ладьях, не на конях, а прямо с неба?

Но додумать эту мысль Устинья не успела – Невед Нежатич снова зашептал:

– Чего тебе стыдиться – ты роду хорошего, поповского. Батюшку твоего, отца Евсевия, в Новгороде помнят. Дядька, правда, говорят, колдун, ну да ты за него не в ответе. Кабы я или брат мой привез в Новгород такую жену, многие бы нам позавидовали.

Устинья возмутилась: да он ее за совсем глупую считает? Но скрыла возмущение и засмеялась:

– Ничего не могу поделать, добрый молодец! Не вольна я уже собой распоряжаться. При всех людях я обещание дала: за того выйду, кто мне золотой перстень с папоротника принесет.

– А если я принесу – обручишься со мной? – Нежатич прикоснулся к ее руке.

Но Устинья отдернула свою. Она правда это услышала? Но такого быть не может. Закружилась голова, возникло вдруг ощущение, что все это сон. Два боярских сына, красивых, как два ясных месяца, первый вечер ее знают – и уже сватаются. К ней, к племяннице барсуковского колдуна!

Сон… Когда она мать видела во сне, та сказала: будут у тебя женихи, не Демке, псу кудлатому, чета… Она сказала, что их будет двое и они из боярского рода? Или это Устинья сама сейчас придумала?

– Морочишь ты меня!

– А вот увидишь! Слушайте, люди добрые! – Старший Нежатич вдруг взял ее руку и высоко поднял, призывая всеобщее внимание. – Уговор у нас: найду золотой перстень – Устинья будет моя невеста.

– Нет, я не обещала! – в ужасе закричала Устинья, но всеобщий восторженный крик заглушил ее голос.

О Господи, что творится! Она не может ничего такого обещать! Она уже обещалась! У нее уже есть перстень с корня! Хоть они с Демкой и договорились, что еще ни о чем не договорились, сейчас Устинья поняла, что никак не может считать себя свободной и необещанной. Если у нее вдруг образуется другой жених – как она взглянет на Демку? Она так и видела перед собой его взгляд – гневный и пренебрежительный. А как еще смотреть на девку, что не держит слова и обещает себя тому и другому, всем подряд? Даже Демка Бесомыга получит право презирать ее!

Но что делать? Показать Демкин перстень и объявить, что уже обручена? Что-то мешало Устинье так поступить. Будто кто-то на нее зарок наложил: эту тайну следет хранить. И от своих, и от чужих.

А вся толпа уже валила к лесу, старший Нежатич тащил Устинью вслед за всеми, она не могла и слова вымолвить сквозь общий крик. Одно утешало: ничего у него не получится. И ночь сейчас неподходящая, да и не может быть, чтобы у другого нашлось столько же счастья-доли! Такое счастье, может, один раз в сто лет появляется. Чтобы предания не умирали, но и не находилось никого, кто видел бы это чудо своими глазами.