Глава 10

Входя в лес, ватага приутихла. До того молодежь, разогретая боярским пивом и медом, гомонила и веселилась, но прохладная тьма леса разом заставила всех утихнуть и насторожиться. Рука Нежатича-старшего вдруг показалась Устинье холодной и жесткой, как кость, и она отняла свою. Второй Нежатич тоже держался возле них, и ей было неуютно: чего они вдвоем возле нее одной трутся? Она так и не запомнила, как кого из них зовут: старший – Невед, а младший – Неждан? Или Нечай? Или Невем? Наоборот?

– Ой, Радимка, а ты говорил, что папороть-траву охраняют всякие дива, – раздался из шелестящей тьмы голос Настасеи. – Всякие… чудовисча, и звери, и упыри…

– Молчи! – крикнула ей Кулина. – Накличешь еще!

Постепенно Устинья отстала от братьев и забилась в стайку девушек. Вслед за Нежатичами вся ватага пробиралась по темной тропке. Это был ближний к Барсукам лес, всякий из них часто здесь бывал и местность знал хорошо, но их вожатые скоро оставили тропу и стали ломиться сквозь заросли.

– Куда вы, заплутаем! – пытался остановить их Радим. – Там Болотица течет, берега топкие!

– А ты хотел, чтобы тебе волшебный цветок посреди луга чистого рос, да в ясный день? – раздался в ответ насмешливый голос, и Устинья не поняла, который из двух братьев говорит. – Не бойся, мы нужную тропку знаем!

Как это может быть, подумала Устинья, Нежатичи ведь здесь люди чужие. Может, в Сумежье они и бывали, но в Барсуках – нет, и здешнего леса они знать не могут.

– Да мы рехнулись – за какими-то бояричами чужими в темный лес ночью полезли! – зашептала рядом с ней Меланка, томимая схожими сомнениями. – Устя! Давай отстанем да и побежим домой!

Подумав, это это предложение разумное, Устинья остановилась. Во тьме нетрудно отстать, никто не заметит. Когда хватятся, поздно будет догонять.

– Постой, а где мы? – Она огляделась. – Ты понимаешь?

– Тропу на Усады миновали.

– А почему моста не проходили?

– Проходили!

– Да нет же! Мы бы тогда по гати уже шли, а здесь земля.

– И правда…

– Устинья, свет мой, где ты! – ласково и притом властно окликнул ее кто-то из братьев Нежатичей. – Не отстала?

– Ох, Меланка, заплутаем мы с тобой, в топи заберемся… – зашептала Устинья.

Вместе со всеми своими было не так страшно блуждать по темному лесу, как вдвоем с Меланкой. На ходу Устинья притронулась к Демкиному колечку на ремешке под сорочкой. Оно было на месте, и хотя весь день его близость ее тревожила, теперь, напротив, успокоила, будто оно была залогом каких-то дружеских, оберегающих сил. Подумала: если бы Демка все же пришел к ним этим вечером! Был бы он сейчас здесь! Тогда она не боялась бы ни лесной тьмы, ни братьев Нежатичей. На его силу и храбрость можно положиться, и он доказал, что предан ей. Тоска по Демке была таким странным чувством, непривычным, но отрадным и греющим душу. Никогда раньше ей не пришло бы в голову ждать помощи от Демки сумежского, но за последниие дни что-то изменилось. И уж если выбирать между Демкой и этими чудными сыновьями боярскими…

Вместо Меланки с ней рядом вдруг оказалась Настасея – и тоже схватила за руку.

– Устя! – зашептала она. – Ты какого-нибудь себе выбери, а второго мне оставь! Тебе же два не нужно, что ты их обоих сразу при себе держишь!

– Мне и одного не нужно! – Несложно было понять, о чем Настасея говорит. – Я их не прошу возле меня тереться. Да и тебе тоже ни к чему.

– Ты как хочешь, а мне еще как нужно! – сердито прошептала Настасея.

– Боярские сыновья нам не чета, толку не выйдет. Ты себя пустыми мечтаниями не тешь, а то позору не оберешься.

– Неправда! Там один так на меня все поглядывает! Счастье не боярство, не родом ведется. Может, в Новгород заберет!

– Тебя? Настя, очнись! Мы и роду простого, и приданое у нас не для боярского рода. Нужны им наши пояски да рукавицы!

– Они сами богатые, что им мое приданое! – отмахнулась Настасея. – Ну а если тебе кто другой по сердцу, – она усмехнулась, – то мне и лучше. Моя бабка видела – к тебе Демка сумежский приходил, льстивые речи говорил. Я скажу им, что ты уже сговорена.

– Я не… не говори ничего! – Устинья рассердилась, но не решилась прямо отрицать сговор с Демкой. – Какое им дело? Да и тебе тоже.

– А мне очень даже какое дело! Мне о себе позаботиться надо – сирота я, даже и дядьки толкового нет!

– Девушки, где вы! – окликнул их кто-то из Нежатичей. – Не отставайте!

– Мы здеесь! – игриво пропела Настасея и убежала на голос.

Устинья пошла за ней, но скоро натолкнулась на чьи-то спины: ватага остановилась. Судя по жесткому касанию хвойных лап, они очутились в ельнике. Давно уже они шли через шуршащее море пышного папоротника, достигавшего людям до пояса.

– Устинья, где ты! – Обе Нежатича опять подошли к ней, но в темноте она не поняла, старший с ней заговорил или младший. – Вот место подходящее. Теперь смотрите все, что будет.

Они вышли вперед, и один из них заговорил. Второй молча стоял у него за плечом. Устинья ждала чего-то похожего на знакомые ей заговоры – про море-окиян и остров Буян, – но в речи Нежатича не поняла ни единого слова. Это был вовсе не русский язык, а какой, она и предположить не могла.

Из какого же народа была их мать, если это она научила сыновей такому заклинанию? Из чуди, как у Меланки? Говорят, в Новгороде чуди живет много.

Но тут же лишние мысли выдуло из головы – впереди во тьме возникло мерцание. По замершей ватаге пробежал изумленный шепот. Заросли папоротника осветились собственным светом, по узким листочкам запрыгали темно-рыжие и синие искры.

Зачарованная зрелищем, Устинья смотрела, как пышные листья, похожие на хвосты, наливаются светом. Уже целые волны света ходили по зарослям, и ей были видны окрашенные рыжими и синими отблесками ошарашенные лица барсуковских подруг.

В вершинах елей возник глухой ропот, будто и там удивлялись. Устинья бросила взгляд по сторонам: во тьме казалось, что старые ели смыкаются плотнее, тянут лапы к мерцающим кустам.

Нежатич выкрикнул еще что-то, взмахнул руками – и один куст, в самой середине, вспыхнул так ослепительно, что барсуковские, жмурясь, закрыли лица руками. А когда снова посмотрели…

На поляне было светло как днем. Из середины куста поднялся высокий, в рост человека, побег, а на нем, прямо на глазах у людей, выросла толстая почка. Вот она лопнула, раскрылся цветок, растопырил во все стороны пламенные лепестки с синими прожилками. Сердцевина его сияла так, что слепила глаза.

– Вот он – папоротников цвет, а вон в нем и перстень золотой! – раздался голос, но за сиянием цветка говорящего было не разглядеть. – Есть кто смелый – подойти и взять?

– Я! – с дрожью, но решительно ответил женский голос, и в сияние цветка вышла Настасея. – Я пойду!

Девушки ахнули, Устинья прижала пальцы к губам. Настасея, как видно, поверила, что и для нее пришел счастливый час, когда можно долю ухватить за крыло. Богатое угощение, пиво и мед, на который барсуковские по неопытности налегали вперемешку, пляски и красивые лица братьев Нежатичей, их дразнящие улыбки наполнили ее шальной смелостью. Чего было терять – бедняцкую жизнь, уходящую молодость? А приобрести можно все: счастье, богатство, жениха, будто из сказки вышедшего…

Настасея сделала несколько решительных шагов к пламенеющему цветку, потянулась…

Высокий гибкий стебель вдруг обернулся змеей в тускло мерцающей темной чешуе, расправленные лепестки – разинутой пастью, и уже не огненные тычинки, а длинные, загнутые назад зубы горели в этой пасти. Змея нависла сверху над Настасеей, заметно превосходя ее ростом; пасть гада распахнулась, будто ворота в Навь. По поляне разнеслось шипение – громкое, пронзительное, царапающее слух.

Вся ватага с визгом кинулась прочь. В ужасе парни и девки налетали друг друга, на стволы и кусты. Настасея отшатнулась, поскользнулась, зацепилась за что-то на земле и рухнула. Устинья хотела кинуться к ней и вырвать из-под нависшего гада, но зацепилась подолом за крепкий еловый сук и тоже упала, успела только закрыть лицо руками, чтобы не повредить глаза.

Тут же она отняла руки и вновь взглянула. Над Настасеей стояли оба Нежатича, закрывая от гада; в руке у одного оказалась сабля – откуда только взял? Когда пировали и потом уходили с луга, никаких сабель при них не было. Быстрым взмахом Нежатич срубил гадине голову, и та отлетела на несколько шагов. Толстое тело грянуло наземь, поляна содрогнулась, будто упало бревно, и Устинья снова зажмурилась.

Грозный шип смолк. Устинья открыла глаза. Сияние цветка исчезло, но заросли еще мерцали, и при их свете она увидела, как Нежатичи подходят к ней. Мимо лежащей Настасеи они прошли, будто это была не девушка, а сухая ветка.

– Устиньюшка, цела ли ты? – Один из братьев взял Устинью за руки и помог утвердиться на ногах. – Не ушиблась?

– Н-нет… – Едва глянув на него, Устинья снова нашла глазами голову змеищи. – Ч-что это?

– Папоротников-цвет не всякому дается, а только тому, кто страха не ведает! – гордо ответил Нежатич. Устинья видела, что на нем зеленый кафтан, но не могла вспомнить, был такой на старшем или младшем. – Пойдем посмотрим, чем нас темный свет наградил.

Голова змеищи лежала на земле, ее глаза погасли, но в пасти еще тлело пламя. Устинья упиралась, но Нежатич подвел ее к голове, наклонился. Бесстрашно протянув руку к полуоткрытой пасти, он вынул оттуда что-то похожее на пылающий уголек.

– Смотри! Видала ли где такое?

На его ладони сверкал золотой перстень с крупным красным камнем – выпуклым, гладким, будто ягода налитая. При собственном свете камня Устинья ясно видела каждую мелочь: узор в виде тонкой косички, оправу в виде лепестков, так что камень сидел в них, как земляничка в своей чашечке. Внутри камня дышало пламя, и казалось, только тронь его – обожжешься.

– Это тебе.

Нежатич взял ее кисть и хотел надеть перстень на палец, но Устинья отдернула руку.

– Чего ты боишься? – Он засмеялся, и Устинья заметила, как пламенные отблески пробежали по его белым зубам, придав им хищный вид. – Не обожжет.

– Н-нет, я н-не возьму! – едва выговорила Устинья. Ее трясло, как будто на огненном ветру, опаляющем, но знобко-хододном. – Н-не надо мне…

– Для тебя я и добыл его. Ты теперь моя невеста, Устиньюшка. Повезу тебя в Новгород, покажу отцу-матери, боярам, князю Игорю Буеславичу…

– Н-нет… велика честь для меня… – Устинья пятилась, но он снова взял ее руку и не отпускал. – Другую невесту себе поищи… рода боярского…

– Неужели я тебе не мил?

Он снова улыбнулся, наклоняясь над ней и заглядывая в глаза; Устинье вспомнилось, как тот змей из куста нависал над Настасеей. Отметила, что улыбаются оба брата, не размыкая губ, и это придает их улыбкам неискренний, даже глумливый облик.

– Или у вас тут есть молодцы получше меня? Ну хоть на память возьми перстенек. Не выбрасывать же его. Возьми! – Почти силой сын боярский вложил перстень в холодную ладонь Устиньи, и его руки показались ей горячими, как раскаленное железо. – Я тебе его, а ты мне другой взамен, как водится.

– К-какой – другой?

– Неужто нет у тебя никакого перстенька, хоть простенького? Только чтобы была мне память о тебе.

– Н-никакого нет! – одолевая дрожь, с твердостью ответила Устинья.

Больше всего ей хотелось оказаться подальше отсюда, от этих пугающих чудес. Неужели и Демка видел нечто такое? Безотчетно она положила свободную руку на грудь, сквозь сорочку нащупывая Демкино колечко – хотела убедиться, что оно на месте, и искала у него защиты.

Взгляд Нежатича тут же устремился за ее рукой.

– Может, все же какое-то есть? – Он придвинулся к Устинье, поднимая руки как для объятий, и она отодвинулась.

За его плечом возник второй Нежатич – то есть Устинья сейчас его заметила, а он, как видно, стоял тут уже давно. Да почему же они все время вместе – дальше шага друг от друга не отходят? Второй тоже устремил взгляд на нее, но при свете угасающего чародейного пламени его глаза казались неподвижными, мертвыми, незрячими…

И едва Устинья подумала об этом, как ее хватил ледяной холод ужаса. Все мелкие странности, которые она весь вечер подмечала по одной, вдруг слились в темное облако; она еще не могла истолковать их, но опасность стала яснее этого призрачного света. «Беги, беги!» – кричало что-то в душе.

Устинья попятилась, быстро огляделась – не придет ли кто ей на помощь.

Между ней и Нежатичами вдруг возникла Настасея – с вытаращенными глазами, растрепанная, с темной царапиной на щеке.

– Она не хочет – мне перстень отдай! – воскликнула она и вцепилась в руку Нежатича, держащего перстень. – Я возьму! А ей не надо – у нее, видать, уж есть!

Нежатич, говоривший в Устиньей, обернулся, на его красивом лице мелькнула досада. Второй стоял так же неподвижно, глядя в никуда. Пользуясь тем, что Настасея отвлекла их, Устинья шарахнулась в темноту, в безумной надежде спрятаться за еловыми лапами.

Вдруг ее осенило: да ведь Миколка говорил, что лесной перстень может сделать человека невидимым! Она надела его, и три сестры-лихорадки, встреченные в поле, ее не заметили! Кто бы ни были эти Нежатичи, люди или черти, если она наденет Демкин перстень, они потеряют ее из вида!

Устинья бросилась бежать. Позади раздался негодующий крик мужского голоса, крик Настасеи, звук пощечины, потом затрещали ветки. Но бежать далеко Устинья и не собиралась. Отдалившись на десяток шагов, она на ходу вынула из-под сорочки ремешок и, не снимая перстень с ремешка, просунула в него палец.

Обернулась – все равно от мужчин ей по лесу не убежать, надежда ее была не на быстроту ног.

Огненный свет позади дрогнул… Устинья застыла. Казалось, она стоит, а вокруг нее крутится вихрь. На самом деле ничего не крутилось, а просто ее глаза отказывались воспринимать то, что видят.

Перед ней было двухголовое чудовище, сразу двойной природы: и зрячее, и слепое. Так показалось на первый взгляд. Мужчина, а за его головой позади и чуть выше – еще одна голова, будто растущая из спины. У передней головы вместо глаз были черные дыры. Задняя, напротив, смотрела прямо на Устинью – очень злым взглядом, ощерилась, будто хотела укусить. Куда девались нарядные кафтаны – на чудище было нечто серое, грязное, в лохмотьях, даже не поймешь сразу, одежда или шкура. Чумазые лица в обрамлении свалявшихся грязных волос исказила ярость.

Чудище сделало несколько шагов к Устинье. Убежденная, что это жуткий сон, она сорвала с шеи ремешок, вскинула руку с кольцом и крикнула что было мочи:

– Сгинь! – И перекрестила чудище Демкиным кольцом.

Чудище отпрянуло, чуть не упало, ударилось о дерево, повернулось… Устинья наконец закричала – немного опомнилась, и ужас происходящего плеснул на нее, как ледяная вода.

Это оказались два существа – два человека, и один чудовищным горбом висел на спине у другого, держась руками за шею. Ног у этого ездока не было вовсе.

Устинья заметила это лишь мельком; земля дрогнула, где-то под ногами раздался удар грома, и чудище исчезло.

Привалившись к какому-то дереву, оказавшемуся позади, Устинья таращилась в темноту. Хотела помолиться, воззвать о помощи – не могла вспомнить ни одного слова, кроме «чур со мной!» Папоротник погас, только где-то в вышине мелькал серебристый свет – она не сразу и сообразила, что это луна. От ужаса Устинья почти теряла сознание. Ничего не видя в темноте, ожидала, что вот-вот ее схватят мертвые руки, вопьются зубы, когти разорвут на части… Стояла глухая тишина – она уже провалилась в Навь? Устинья не осознавала, что у нее заложило уши.

Потом ее вдруг скрутило; тошнота подкатила к горлу, она согнулась, и ее вывернуло. Во рту остался вкус прели – будто наелась земли и мха. Цепляясь за дерево, Устинья сползла по стволу вниз – не держали ноги, и села на выступающий корень.

Внезапно на нее обрушились крики, вопли, плач и стоны – это к ней вернулся слух. Устинья помнила, что где-то рядом должны быть барсуковские, хотела позвать – не могла шевельнуть языком. Вопли перемежались известными звуками – выворачивало наизнанку не ее одну…

* * *

Кое-как собравшись в кучу, барсуковские парни и девушки просидели остаток ночи на земле, тесно прижавшись друг к другу и дрожа. К утру все не то заснули, не то впали в беспамятство от полного изнеможения, и даже рассветный холод не смог их разбудить. Когда прояснилось настолько, что стало видно деревья, Устинья и Радим, сами дрожа, с трудом растолкали остальных. Настасею разбудить не удалось: она была в неуме, и Устинье вспомнился собственный непросып. Прочие девушки не могли идти, их не держали ноги. Вчера, когда свет погас, всех стошнило. Думали, что от страха. Теперь Устинья разглядела – следы остались такие, будто они ели мох, траву и палую листву. «Что делала?» – «Травку ела!». Вот тебе и поиграли «в козу»!

Никто не понимал, что это было. Двухголовое чудище – безногий верхом на слепом – видели многие, но никто не понял, откуда оно взялось. Посреди поляны лежало черное полугнилое бревно – на том месте, куда упало туловище огромной змеи. Где была голова – оказалась гнилушка. Возле нее валялись другие гнилушки, поменьше. На одну из них Устинье, как она теперь понимала, предлагали сменять Демкино кольцо… С ночи она держала его на пальце, сняв с ремешка. Вот в чем его истинная ценность: оно рассеивает чары, наведенные на зрение, позволяет видеть скрытое и истинное. Если бы она носила его на пальце, то с самого начала увидела бы, что никакие не сыновья боярские заводят с ней знакомство, а двое… два каких-то упыря, из которых один, слепой, возит на себе другого, безногого, а тот указывает ему дорогу…

Но сейчас не время было обсуждать вчерашнее: надо было выбираться. Поддерживая девок, стали искать дорогу к Барсукам, но местности никто не узнавал. Зубаха, самый рослый и здоровый, взвалил на плечи Настасею – у нее поднимался жар, она не приходила в себя и только что-то бомотала, чуть слышно и неразборчиво. Зубахе явно было жутко от этой ноши, но он крепился – а куда деваться, не бросить же девку в лесу!

Принялись кричать – довольно скоро откликнулись голоса. Боялись идти туда – вдруг лешии заманивают? Но прокричал вдали петух – значит, там Барсуки! Уже бодрее двинулись на крик, потом разобрали пастуший рожок – играл Лучец. И еще через сотню шагов увидели за деревьями несколько темных фигур. Испугались опять, но узнали Куприяна, Великушу, Красила…

Оказалось, что молодежь искали с полуночи. Первыми всполошились матери девок, потом и парней – куда все чада подевались? Родители выходили на луг к Ясне – там никого. Никаких шатров у реки они не видели. У опушки жгли костер, ходили в лес, кричали – отвечал только леший, передразнивал. А ведь, как оказалось, чудища завели молодежь не так уж далеко.

В Барсуках матери потащили всех по баням: смывать чары. Но еще несколько дней все участники гулянья пролежали больными. Матери же каждый день ходили на Игорево озеро, молились деве Евталии, благодарили за спасение детей от упырей.

Только старой Перенежке было не за что благодарить. Настасея день и ночь пролежала без памяти, на всю щеку у нее краснело пятно, похожее на след от удара. Ее била дрожь, стучали зубы, и при этом она была горячей, как раскаленные печные камни. К следующему утру она стала метаться, стонать – и скончалась, так и не очнувшись.