Глава 11

Под вечер в кузню забрел дед Савва. Ефрем и Демка уже закончили работу и прибирались, отрок Конша подметал пол.

– Ох, неладная сила-то разгулялась! – Опираясь двумя руками о посох, Савва удрученно покачал головой. – У нас Хоропун, упокой… суди его бог. – В покой умершего такой нехорошей смертью никто не верил. – А в Барсуках и еще того хуже вышло. Упыри, слышь, к ним на гулянку явились, парней с девками в лес увели, так одна после того и померла.

При этих словах Демку продрало морозом.

– Кто? – выдохнул он, подавшись к Савве.

– Крякушина дочь, сирота. С бабкой жила, теперь бабка вовсе одна осталось. Как ее звали-то? Ты, Демка, всех девок по волости знаешь.

– С бабкой… – Демка сглотнул, пытаясь прийти в себя. – Это… Настасея, видать.

– Во, она, бабы говорили.

Демка отвернулся, пряча лицо. От испуга и облегчения сердце билось во всю грудь. Чего он только не успел передумать за этот мелькнувший, как искра, краткий миг! Устинья… Почему же именно Устинья? Ну а кто еще – дева с Гробовища уже на нее покушалась раз, так, видать, не отстала. И если бы это оказалась Устинья… На этот жуткий миг Демка ощутил в себе силу перебить всю нечисть Черного болота, пусть бы даже сам не вышел оттуда живым.

– Что за упыри? – Ефрем нахмурился. – Откуда взялись? Этот наш… волколак туда добрался? Не полонь ведь еще.

– Не волколак, а самые упыри и есть. Сие не одно и то же, у них порода-то разная. Волколак – это кто колдун и зверем перекидывается. А упырь – это кто бывший человек, умрет, а лежать спокойно ему не лежится, вот он и бродит, ищет, из кого бы теплой крови выпить, свои жилы холодные согреть…

– Дед, это я знаю. Ты расскажи, что за упыри?

– Хоропун? – осененный еще одной неприятной мыслью, спросил Демка.

– Да если б Хоропун! Тут еще похуже дело. Знаете, кто такие братья Ливики, короля литовского племянники?

– Кто ж не знает!

– На Зеленую Пятницу дед Овсей про них на Тризне пел.

– Вот они и были.

– Да ты что! – в один голос сказали Ефрем с Демкой и переглянулись.

– Это ж былина!

– А вы что думали – былина вам лжет? – Старик почти обиделся. – В ней вся правда истинная. А кто не верил – поверит теперь. Все барсуковские отроки и девки их своими глазами видели, а было их там с полтора десятка. У одного глаза выбиты и руки переломаны, он на себе другого везет – у которого ноги оторваны, тот за его шею держится и куда идти указывает. Так и ходят вдвоем.

– Где ж они повстречали это чудище?

– Сами к ним на игрище явились, к Ясне, где гуляют всегда. Слава богу, из наших там не было никого…

Савва пересказал, что стало известно о том случае. Демкино кольцо не упоминалось: Устинья никому не сказала, каким образом обнаружила истинный облик «сыновей боярских», а остальные в темноте и при всеобщем потрясении не заметили бы и колеса тележного, не то что колечка.

– Остальные-то как… целы? – спросил Демка, не решаясь назвать имя Устиньи.

Его не отпускала холодная жуть: упыри-калеки были рядом с Устиньей, тянули к ней свои мерзкие лапы, пытались увести с собой! Хотелось бежать туда – да что толку теперь, она уже дома. А была бы не дома – тоже поздно кулаками махать. Томила жажда все время держать ее при себе, чтобы никакие чудоёжища к ней и на полверсты не подошли, но как? Для всех – он ей никто. Да и она сама не очень-то ему радуется, хоть и не смогла прямо отказаться от слова.

– Да тоже не слишком, – вздохнул дед Савва. – Лежмя лежат все. Как бы того… еще кто не помер.

Демка не заметил, как распрощался и ушел из кузницы. Все его мысли были в Барсуках. Пойти сейчас, спрашивал он себя, глядя на закатное небо. Проведать… Но идти, показывать, что ему есть особое дело до благополучия Устиньи, Демка не смел: он ведь сам ей сказал, чтобы она пока не считала себя обрученной, да и от дядьки она могла их последнюю встречу скрыть. Повадился, скажет, бегать сюда, честь мою мараешь… Да и чем он ей поможет? Если она хворает – лучше Куприяна никто с бедой не управится.

Не в силах сидеть в избе, слишком взбудораженный, чтобы спать, Демка дотемна бродил над Нивой, глядя, как постепенно гаснут вдали багряные борозды заката. Известие об упырях неизбежно подвело его к мысли: дольше тянуть нельзя. Уже несколько дней как он принес в Сумежье Славонов кладенец, но, спрятав у себя в избе, никому не показал, даже словом не обмолвился. Сперва хотел похвастаться Ефрему – тот поймет, что за сокровище! – да и поможет обработать. Очень страшно было испортить кладенец.

Но, еще пока шел от Вязникова камня в полувысушенной одежде, Демка успел сообразить: если о кладенце станет известно, дело очень осложнится. Кладенец – немалое сокровище, говорят, за такие платят их вес в серебре, если не в золоте. Объявись такой – сразу все спросят, а чей он? Кому принадлежит? Сколько Демка знал, у того Славона потомства не осталось, но могут быть родичи, какой-нибудь двоюродному забору троюродный плетень. Они скажут, это наше. Соберут стариков на судбище, будут доказывать свои права. Но даже если законных наследников у Славона не сыщется, кто же отдаст такое сокровище Демке Бесомыге? Даже Ефрем может сказать, что раз кузница теперь его, то и все, что осталось от прежних кузнецов, тоже его. А того вернее, Трофим-тиун заявит, что раз после Славона, сгинувшего без наследников, кузня отошла боярам Нежатичам и от них была перепродана Дерягиному отцу, Заваре, то и кладенец, последний остаток Славонова наследства, тоже принадлежит Нежане Нездиничу. А где замешана корысть, там прочие доводы бессильны. Не сможет Демка убедить людей, что из кладенца надо сделать орудие против волколака, а не отправить в Новгород. Тянуло похвалиться своей удачей, рассказать, как отбил кладенец у навок и мертвой головы, чтобы все знали, что он за человек… Но как бы потом с пустыми руками не остаться. Победа над волколаком значила много – за ней было и уважение, и право открыто свататься к Устинье, знать, что не менее других достоин такой чести. Словом, проще было никому не говорить.

Обработать кладенец тайно в Ефремовой кузнеце не выйдет: придется оставаться там на ночь, но будет слишком много шума, да и подручные какие-никакие нужны. Тайну не сберечь.

Оставался один выход…

Белая заря застала Демку в полях, уже покрытых густым зеленым ковром, – рожь взошла дружно, – у перекрестка дорог на Лепешки и Песты. Многие слышали о кузнице на росстани, а всякий кузнечный подручный с отрочества запоминал передаваемые из поколение в поколение предания о ней.

– Жару в горн! – собравшись с духом, крикнул Демка в пустые росистые поля.

Перехватило дыхание. Потом потянуло знакомым духом разогретого железа. Демка обернулся: вот она, кузница. Из распахнутой двери валит дым, изнутри доносится звонкий стук.

Стараясь ступать твердо, Демка направился к двери. Сердце обрывалось – даже в семилетнем возрасте, поступив в подручные к угрюмому, заросшему седой бородой Деряге, он не чувствовал себя таким неумелым и робким. А тот, кто внутри – это даже не Деряга. Это все Деряги, Завары и Славоны, сколько их было, есть и будет на свете. Тот самый кузнец, что из волосков кует судьбы и свадьбы…

Хозяин обернулся, едва услышав от порога Демкино «Бог помочь». Совершенно седые борода и усы выдавали почтенный возраст, но карие глаза под черными бровями блестели живо, весь вид рослого, длиннорукого, полноватого кузнеца источал бодрость. По малейшему его движению делалось ясно: время лишь несло и несло ему знания и умения, как послушный данник, но не посмело забрать ни частички его силы.

– Помогай бог и тебе! – отозвался он. – Явился наконец, брат ты мой Демьян! Где ж ты прохлаждался? Я уж который день один тут работаю!

– Я… – заикнулся Демка.

Да разве он прохлаждался? Кто бы его стал кормить задаром? Однако кузнец смотрел так, будто только его и ждал.

– Я, Кузьма, кладенец принес, да не знаю, как с ним управиться. Помоги, сделай милость, чтобы мне не загубить…

– Работы у меня невпроворот! – перебил его хозяин, словно даже пятидесятилетний кладенец был мелочью перед важностью его работы. – Илья покоя не дает, каждый день стрелы требует. Надобно наготовить, чтоб ему на все лето хватило! Давай, отработаешь со мной день, я тогда тебе с твоим кладенцом помогу.

Демка спустил с плеч короб. Ему предстояло непростое время: здесь он отработает целый день, а потом, выйдя назад в поля ровно в тот же час и миг, как зашел, пойдет махать молотом еще один такой же день, только уже для Ефрема. Тот еще и смеяться станет: с кем, скажет, ты всю ночь-то трудился, какую бабу подковывал, что теперь на ногах едва стоишь?

Но, что бы о нем ни говорили, от работы Демка никогда не бегал. Сбросив свиту, надел кожаный передник, висевший на стене, отыскал взглядом молот, совсем такой же, как оставшийся в Ефремовой кузнице, и подошел. Наковальней Кузьме служил большущий серый камень, похожий на грозовую тучу. Только успев это отметить, Демка разглядел то, что лежало на ней. И онемел: это был поток живого огня, раскаленный почти до белизны, змеящийся, рвущийся сбежать, да только Кузьма ловко удерживал его клещами.

Демка вскинул молот, по знаку Кузьмы опустил, раздался звон. Отвечая, сквозь отворенную дверь издали долетел рокочущий громовой удар…

* * *

С рассвета задуло. До полудня еще светило солнце, но потом ветер натянул стада облаков; подгоняемые вихревыми бесами, они сердились и от гнева темнели, и под вечер случилась гроза. Казалось, ночь пришла раньше срока – так стало над землей темно, и только молнии огненными змеями то и дело падали с неба, пугая землю-мать. Тугие дождевые струи мяли и рвали ее зеленое платье, приготовленное во всей пышности к скорым Купалиям.

К ночи бесы выдохлись и расползлись кто куда, немного посветлело, но солнце уже не вышло, и грозовая тень передала утомленный день в мягкие руки вечерних сумерек. В воздухе висел густой запах мокрой земли и древесного сока, на улице вдоль дворов стояли прозрачные лужи. Не было ветра, оробевшие птицы еще не решались петь, и после недавнего буйства воды и ветра тишина казалась осязаемой – будто держала тебя за руку и подносила палец к губам. Не шуми, дай земле-матушке отдохнуть от перепугу…

От рощи донесся звук рожка: Лучец пригнал стадо. Грозу оно пережидало под ветвями, коровы и овцы все промокли, да и сам Лучец тоже. Барсуковские хозяева беспокоились, не пострадала ли скотина: не убило ли какую корову молнией или упавшим деревом, не разбежалось ли стадо по лесу.

Меланка, посланная матерью за коровой, сошла с крыльца и стала осторожно пробираться между лужами, опасаясь поскользнуться. Она не смотрела по сторонам и ничего не замечала, пока ее слуха не коснулся чей-то шепот:

– Меланка…

Услышав свое имя, та подняла голову. Мать Меланки была чудинка, от нее дочери досталось круглое лицо с очень высокими скулами, сплошь в крупных рыжих веснушках, и узкие, глубоко посаженные глаза. Красивой ее не назвали бы, но, молоденькая и свежая, небольшого роста, она была по-своему привлекательна и обладала живостью маленькой птички.

Оглядевшись, она поначалу не увидела рядом никого, кто мог бы ее позвать – только кусты у тына.

– Меланка… – прошелестело снова.

Та вгляделась и вдруг осознала, что видит среди кустов девушку. В первый миг Меланка не поняла. Только удивилась, отчего подруга так странно выглядит. И лишь через несколько мгновений до сознания дошло: эта подруга не может стоять в кустах у тына, три дня назад ее положили в гроб-домовину и зарыли на жальнике. С цветочным венком на голове, Настасея была в наряде невесты – все девушки Барсуков помогали собрать для нее наряд к свадьбе в темном свете. Лицо ее было почти обыкновенным, только каким-то серым, затененным сильнее, чем кусты вокруг.

– Меланка… – голосом, похожим на шелест кустов, позвала Настасея. – Пойдем со мной. Мое житье нынче привольное, богатое. Жених у меня знатный – королевского рода. Для брата его невеста нужна. Пойдем. Не пожалеешь.

Она протянула к Меланке руку – серую, как зола. Только тут Меланка опомнилась. Издав дикий крик, она козой скакнула назад, промчалась по двору, уже не замечая луж и разбрызгивая воду, взлетела на крыльцо и вломилась в избу, чуть не снесла собственного отца, который уже шел посмотреть, отчего она так кричит.

Когда к кустам выбежали отец и Петеля – брат Меланки, никакой Настасеи там, конечно, не было…

* * *

Загнав корову в хлев, Устинья с трудом себя заставила сперва ее выдоить и убрать молоко в погреб, а уж потом бежать в избу, где сидел Куприян.

– Дядька, ты слышал! Настасея воротилась! Меланка сейчас видела ее у своего двора. Все бабы у стада только о том и толкуют.

– От неладная сила! – Куприян с досадой хлопнул себя по коленям.

– Как же она воротилась? Ведь не должна была! Или что-то неправильно сделали, не так ее проводили? Ты же сам следил!

Вчера при погребении Настасеи все было сделано для того, чтобы покойница не вернулась. При выносе домовины пол в избе залили водой – смывали след умершей, домовиной трижды стучали о порог избы, давая душе знак к уходу, закрывали позади все двери и ворота, след засыпали зерном «от солнца» и цветами, как делают для умерших девушек, впереди несли политый медом блин… И все напрасно – Настасея не ушла куда положено, а вернулась, да еще и пыталась увести другую девушку с собой! Никто не думал, будто Меланке померещилось: взбудораженные недобрыми чудесами барсуковские жители ждали, что на этом дело не кончится. Только Устинья верила, что усилия дядьки и «молитва перепелки», которой она обучила всех подруг, укажут душе Настасеи правильную дорогу.

– Следить-то следил… – с досадой, однако без удивления ответил Куприян. – Да я ведь и вчера знал, что толку не будет.

– Почему – не будет? – изумилась Устинья.

Хоть она и не одобряла занятие дядьки, однако верила, что чародейными хитростями тот владеет лучше всех вволости. Может, кроме деда Заморы, но дед от Змеева камня далеко не отходит.

– Ведь не было ее там, – понизив голос, признался Куприян. – Ни при гробе, ни на поминках – не было.

– Настасеи? – подумав, шепотом уточнила Устинья.

– Ее.

Душа покойного сопровождает гроб с телом, потом возвращается с кладбища, чтобы посидеть на поминках и угоститься горячим паром от блинов и каши. Волхвы умеют видеть эту душу. Куприян старательно проделывал все нужное, но, выходит, знал, что труды напрасны? Нельзя проводить того, кого и так здесь нет.

– Но как же… Где же она… была?

– Увели ее сразу, из лесу еще. Оттого она и лежала в неуме, ни разу с той ночи глаз не открыла, слова не сказала. Ты говоришь, слышала, будто те чудища ее ударили?

– Я тогда не поняла, но я вроде слышала такой хлопок, а потом у нее было пятно на щеке… Как у Демки сумежского тогда, как они к нам прибежали… – совсем тихо добавила Устинья.

Почему-то в последние дни – с тех пор как Демка принес лесное кольцо, – Устинье стало неловко произносить его имя вслух, будто сам звук его уличал ее в чем-то. А воспоминание о Демкином пятне на щеке после удара мертвой руки ее встревожило, хотя она еще не видела связи.

– Вот он, упырь, тогда душу из нее и выбил да с собой в болото унес, – пояснил Куприян. – А добывать ее оттуда…

Он не закончил, но Устинья и сама понимала: такой поход будет слишком трудным и опасным, чтобы решиться на него ради чужой девки.

– Но коли она других за собой увести норовит, придется, видно… – Куприян вздохнул, – что-то решать. А ты спи, не бойся! – Он поднял глаза на племянницу. – К тебе она и близко не подойдет.

Ночью Устинье мерещилось, будто избу окружают высокие ели; в вершинах их кричала какая-то птица, и ее крик был похож на женский стон. Устинья пыталась понять – наяву до нее доносится этот крик-стон, или он ей снится? Во сне она все ходила через маленький мостик, туда и обратно, и что-то искала под ногами; она обронила кольцо и слышала, как оно упало, и она находила разные перстни, даже с красными и желтыми камушками, но все это было не то, не ее… И там же рядом был Демка, он пытался ее поцеловать, но Устинья отворачивала лицо; на них неодобрительно косились какие-то незнакомые женщины, и она думала – еще не время…

Проснувшись, она лучше всего помнила стон птицы где-то в высоких деревьях. Теперь ей было ясно, что это: душа Настасеи пыталась пройти к ней, но чары Куприяна заграждали ей дорогу, не пускали дальше моста, и Устинья с благодарностью подумала о дядьке. Лесной перстень был на месте, на ремешке под сорочкой, и Устинья слегка вздохнула с облегчением.

Разлеживаться было некогда: забота о скотине, об огороде, ведение дома теперь оказались на плечах одной Устиньи. А вот-вот нагрянет сенокос! «Хоть бы дядька женился, что ли!» – как не раз уже бывало раньше, думала она, но теперь уже с уверенностью, что осень либо оставит Куприяна вовсе одного на всем хозяйстве, либо, напротив, поселит в доме еще одного мужчину, а для женских рук работы только прибавится…

Вроде бы Устинья еще не решила, выходить ли ей за Демку, но за работой, пока руки были заняты, воображала, как Мавронья придет свахой, как они с Куприяном станут сговариваться, как потом будут готовить и справлять свадьбу… Поднимется беготня девок по деревне… Разговору будет! Едва ли ей позавидуют: скорее подумают, что вдовец не первой молодости приворожил лучшую невесту. Мечты эти ей нравились, но благоразумие мешало очертя голову устремиться им навстречу. Будет ли она и впрямь с ним жить хорошо?

Устинья старалась вообразить, как Демка поселится с ними – Куприян давно решил, что зятя возьмет в дом, да и у Демки своего хозяйства нет, чего ему держаться за Сумежье? Пыталась понять, понравится ли ей это. Демка ведь собой-то мужчина видный, сильный, а что лицом не красавец, так уже видела она красавцев, что сыновьями боярскими назвались… Устинья передернула плечами, вспоминая, как этот ложный Незван Нежатич – или Нечай, или кикиморы его знают! – держал ее за руку, норовил обнять… Когда к ней вернулась способность здраво все обдумать, многие странности прояснились. «Два Нежатича» держались вместе, потому что не способны перемещаться по отдельности: один не может видеть, а другой – идти. За руку ее брал младший – у старшего руки переломаны, и он слеп. Но старший все время топтался рядом – без него младший не смог бы к ней приблизиться. Устинья еще раз передернулась, отгоняя мерзкие образы.

С чего братья-упыри вдруг явились? Трижды девяносто лет сидели в болоте, а тут вдруг вышли? Или и раньше иногда выходили, бродили по болотам, пугая до жути редких встречных, раз предания их не забыли? Кто их вызвал на белый свет – идол каменный, дева Евталия? Упыри пытались выманить лесное кольцо. Может, добычей этого кольца Демка как-то растревожил тот свет, и Навь пытается заполучить свое сокровище назад?

Устинья разогнулась, отерла руки о передник грубого полотна и вынула из-под сорочки ремешок с кольцом. С той ночи она больше его не надевала… а хотелось. Даже не потому, что он открывает незримое. Ведь если подумать – от роду она не видела и не слышала, чтобы какой-то парень невесте подарил золотое кольцо! Может, в Новгороде так и водится, у настоящих бояр, но не в Великославльской волости! Но даже если Навь шлет своих выродков за этим кольцом, Устинья больше не собиралась отдавать его. Она уже привыкла видеть в нем знак своей судьбы, и пусть Навь идет… куда хочет. Свою судьбу, какова бы ни была, Устинья никому не отдаст!

Собираясь вернуться к прополке, Устинья глянула вперед и заметила, как через гряды репы и капусты, через наваленные на тропинке груды сорной травы к ней пробирается старуха. Узнав Перенежку, в первый миг Устинья вздохнула с облегчением. Перенежка и Настасея каждое лето помогали ей с огородом и скотиной, а теперь бабка, разбитая смертью последней внучки, отстала от работы. Причитать после похорон уже нельзя, да и плакать не следует, чтобы покойный не утонул в этих слезах, но старуха не могла оправиться от горя. Бабы-соседки, забегая по вечерам, приносили ей кое-чего поесть. Сама Устинья несколько раз ходила к ней доить коз. Неужто наконец Перенежка решила взяться за дело? И хорошо – безделье горя не утолит, да без хлеба оставит.

– Бог помочь, бабушка! – Устинья пошла ей навстречу и обняла.

Бедной старухе теперь до самой смерти не утешиться – никого не осталось.

– И тебе… – пробормотала Перенежка. – Как ты тут… Управляешься?

– Бог помогает, да если еще ты поможешь, и вовсе справимся. Ты как, в силах? Хорошо, поливать пока не надобно – вчера дождем полило…

Устинья запнулась, вспомнив о Меланкиной встрече после вчерашнего дождя. Перенежка вздохнула раз, другой, потом решилась.

– Устюша… А ведь я видела ее, кровиночку мою…

– Нас… Настасею? – Устинья, полная нехороших предчувствий, понизила голос.

– Ее, желанную мою… Снилась она мне. Я уж ее спрашиваю: чего тебе надобно, доченька, чего тебе не хватает, я раздобуду, принесу… Хорошо ж я тебя проводила – и волосы расплела, и полотна тебе положила, чтобы ровненькая дорожка тебе была к дедам… Или кто тебе путь перешел? Она и говорит: принеси мне, мол, перстенек, без него не будет мне счастья на том свете. А говорю: какой перстенек? Она говорит: Устинья знает, у нее он, мол. Пусть мне принесет и отдаст. Тогда уйду, не буду ходить больше. А если не принесет, то и буду ходить… все лето буду ходить… Ты знаешь, что за перстенек-то, Устяша? Отдай уж ты ей. Не выпало ей в белом свете счастья-доли, может, хоть на том свете, где отец с матерью ее…

Из блеклых глаз старухи снова полились слезы, затекая в морщины, как талая вода в овраги.

– Перестань, бабушка, прошу, – мягко попыталась утихомириить ее Устинья, – а не то в другой раз внучка к тебе в мокром платье явится, упрекать будет!

– Отдай ты ей перстенек! У тебя их много, и от матери осталось, и к свадьбе еще надарят. А ей, кровинушке моей, никто уж не подарит ничего! Где мне-то взять ей перстень, не по достаткам мне, старой…

Перенежка явно не знала, о каком перстне идет речь, но Устинья поняла послание с того света, и похолодела от ожидания будущих бед. Дядька сказал правду: его чары не подпускали покойницу к самой Устинье, но та сумела передать через бабку. «Не принесет – буду ходить…» Хождение покойника опасно не только тем, что он может насылать болезни на живых, на людей и скотину, уводить с собой. Он приносит грозовые тучи, дожди, неурочные заморозки. Дождями вымочит хлеб на полях, грозой перед жатвой переломает колосья, выбьет зерно на землю, оставит всю волость без хлеба. Урожаи в этих краях и так не слишком обильные, запасов мало. Сперва Хоропун, теперь Настасея. Голодный год, болезни, множество смертей… С Настасеи уже не спросишь. Даже коли выволокут ее останки из могилы и бросят в Ясну – причиненного вреда тем не исправить. Проведай кто, отчего Настасея не уходит, чего добивается, – и во всех грядущих бедах виновата окажется Устинья. И Демка… Устинья испугалась разом за себя и за него, стиснула зубы, чтобы не выдать своих мыслей. День был солнечный и жаркий, скоро начало сенокоса, но по коже пополз холодок. Хорошо, что перед тем как здороваться с Перенежкой, она убрала кольцо на ремешке снова под сорочку.

– У меня нет… этого кольца.

Впервые в жизни, сколько себя помнила, Устинья решилась на сознательную ложь. Всегда она считала, что людям честным лгать ни к чему – они своего не стыдятся, чужого не хотят, – но ни выполнить просьбу покойницы, ни прямо отказать в ней Устинья не могла. Как знать, что в итоге приведет к большему злу: вернуть лесной перстень на тот свет или разозлить Навь отказом?

– Как же нет? – Перенежка заговорила с вызовом. – Она знает!

– Она про другое кольцо знает! – Устинья вдруг придумала, как выкрутиться. – Когда мы той ночью в лесу были, те чародеи вызвали побег из куста, на нем вырос цветок огненный, в том цветке был перстень золотой, с красным самоцветным камнем. Те чародеи хотели мне его дать, а Настя просила, чтобы отдали ей. Так и сказала: она не хочет, мне отдайте, я возьму. А потом, как я… увидела, кто они, закричала, перекрестила их – они сгинули, а перстень в лесную гнилушку превратился. Да Настя того не видела – уже в неуме лежала. Да, видать, запомнила его, ходит, ищет. Очень он ей полюбился. Вот и думает, что мне его отдали, он у меня. А его и вовсе на свете нет, того перстня! – храбро закончила Устинья. – Это все морок был.

Перенежка только качала головой, слушая. Но не уходила.

– Хочешь – помогай, – не дождавшись ответа, Устинья кивнула на гряды, – рада буду. А долго беседовать мне, сама видишь, недосуг. И косить уже вот-вот.

Она снова принялась за сорняки.

– Так ты отдала бы ей тот перстень, – снова начала Перенежка. – А то ведь так и будет ходить… все жито сгубит…

Устинья вздохнула: занятая своим, старуха ничего не услышала из ее объяснений. Но что толку повторять?

Одно радовало: что она не поддалась искушению похвастаться лесным кольцом и теперь о нем не знает никто, кроме нее самой и Куприяна. Нужно следить, чтобы никто его не увидел, и с нее не спросят. И Демка, наверное, о нем будет молчать…

Демка! Не раз с той ночи Устинья думала не без чувства обиды: мог бы он прийти ее проведать, наверняка ведь в Сумежье уже все знают! Мог бы обеспокоиться, не захворала ли невеста? Или ему и дела нет, жива ли она тут? Жених, называется! Никакой помощи Устинья от него не ждала, но должен же он о ней тревожиться? Или она много хочет от Демки Бесомыги, а он на самом деле пустой человечишка, и все ее мечты о жизни с ним – пустые?