Глава 12

– Взыщи, Господи, душу девы Евталии, коли возможно, помилуй, да не поставь мне во грех молитвы сей, и да будет твоя святая воля…

Помня недавние дива, Устинья с особым чувство повторяла свои обычные утренние молитвы.

В душе только окрепло убеждение: кто бы ни была эта дева в домовине – пусть уходит! Если она крещеная душа, не принятая землей, – для нее же будет лучше пойти на Божий суд и обрести свое место. Если же она – навка, то и подавно ей место на Темном Свете, а не на берегах Игорева озера.

Молитва была ее оружием, и она вкладывала в нее все силы души, чувствуя, что сражается не только за себя и Демку, но за всю волость, которой нечего ждать добра с этакой «покровительницей».

Не раз она думала и спрашивала Куприяна: не попытаться ли открыть людям глаза на их «новоявленную святую»? Но Куприян отсоветывал: люди им не поверят. Вздумай Евталия прямо указать на Устинью как на источник зла, и беда может нагрянуть непоправимая. В деревне на нее уже поглядывали косо: не сидит ли в ней, самой красивой невесте деревни, черное ведьмино нутро? Ведь и братья-упыри за нею приходили, а Настасея, выходит, пострадала из-за нее. Барсуковские парни и сами теперь дивились, как поддались на обман. Ладно, два калеки-упыря прикинулись красивыми боярскими сыновьями, на то он и темный свет. Но как им в головы засунули воспоминания, будто они уже видели этих двух красавцев в Сумежье, будто знали их раньше как сыновей боярина Нежаты? Вот это было самым непонятным.

Помолившись, Устинья повела корову к околице, где Лучец собирал барсуковское стадо – уже доносилось знакомое пение его рожка. Еще издали Устинья увидела на краю луга стайку баб, оживленно что-то обсуждавших. В середине толпы обнаружилась Перенежка, и Устинья, ее завидя, невольно тронула лесное кольцо на ремешке под сорочкой. Ощутила решимость: даже и проведай кто-нибудь про него, она его не отдаст! Кольцо, связавшее ее с Демкой, стало дорого ей этой связью не меньше, чем его чудесными свойствами.

Но оказалось, что речь идет совсем о другом кольце – о каком не слышал ранее в Великославльской волости никто и никогда.

– И говорила ей прекрасная дева Евталия таковы слова, – нараспев повествовала Перенежка. – Ступай, говорила, Настасеюшка, ко всем добрым людям, передай им мой наказ. Стоит в лесу дремучем, в болоте глухом, где солнце не светит, кольцо каменное, а в том кольце – ворота широкие на Темный Свет. Из тех ворот идут упыри и упырицы, волхвы и волхвуньи, мрецы да навцы. Размечите кольцо каменное, утопите камни в болоте глухом – затворятся ворота, не будут упыри да упырицы ходить в белый свет, губить добрых людей…

Подходили новые слушатели, Перенежка принималась заново рассказывать, как ей явилась во сне покойная внучка и передала вести от девы Евталии. Проснулись мужчины и тоже столпились вокруг старухи.

– Да как же нам сыскать то кольцо каменное? – начали спрашивать они. – В чаще лесной, в болоте глухом! Мало ли у нас болот? Сто лет будешь искать!

– Никогда о таком не слыхал!

– Видать, на Черное болото надо идти!

– Надо-то надо, да и Черное болото велико.

– Сказала прекрасная Евталия: дорогу я укажу, провожатых вам дам верных, – отвечала Перенежка. – Будет час – явится дорога к кольцу каменному.

Весь день старуха слонялась по деревне, повторяя одно и то же, даже когда ее никто не слушал. Люди тревожно крестились, глядя на нее. Перенежка была бабой довольно бестолковой, только и годилась, что полоть огороды да сгребать сено, а теперь у нее вдруг откуда-то взялось красноречие сказительницы. В этом видели верное доказательство: она говорит не от себя, а речи эти вкладывает в ее уста сама прекрасная Евталия. Все были взбудоражены и напуганы, работа валилась из рук. В страхе Барсуки ждали новых вестей.

Долго томиться не пришлось. Устинья, да и не она одна, ожидала нового появления Настасеи – раз уж дева Евталия избрала ее вестницей, то могла избрать и вожатой. Направляясь вечером к околице встречать корову, Устинья невольно косилась на тыны и кусты – не появится ли там бледное мертвое лицо? Возле околицы уже толпились бабы, но стада не было, за рощей не гудел рожок пастуха. Ждали, переговариваясь – и напрасно. Еще подождав, решили пойти навстречу. Прошли гурьбой рощу – ближний луг у реки был пуст. Ни коровы, ни овцы, ни козы. Удивившись, пошли на дальний луг – и там пусто! Тут уж бабы встревожились, загомонили громче – что за неладная сила увела скотину? Кое-кто начал причитать. Но что могло случиться? Посреди лета волки и медведи нападают редко, да и не могли они вырезать все стадо, не оставив следов!

– Лучец-то где? – недоумевали бабы.

Послали мальчишек в деревню – и мужики, день отработавшие на косьбе, пустились искать пастуха. Кричали, звали – напрасно.

Наконец, уже в сумерках, кто-то наткнулся на пастуха: тот лежал под кустом, носом в землю, и сквозь зелень его серая рубаха была почти не видна. Кто-то с перепугу закричал «Убили!», но Лучец, когда его вытащили из куста и перевернули, оказался жив – он крепко спал! Рядом лежал его пес – и тоже спал! Пастуха будили, бранили, теребили – он не просыпался. Принесли воды и облили – вода скатилась с бледного лица на траву, а у него и ресницы не дрогнули.

– Отстаньте от парня – в непросыпе он! – сказал Куприян. – Наведенный этот сон…

– Коровы-то наши где? – уже в полном смятении кричали бабы. – Коровушки наши! Что за злыдень увел? Как жить будем! Ищи, волхв, говори с кем хочешь, но скотинушку нашу вороти!

Бывает, что какая-то скотина исчезает в лесу – говорят в таких случаях, леший увел. Но, если с лешим уговор был положен правильно – искусством этим владеют и волхвы, и толковые пастухи, – то леший забирает не более одной коровы в год. Но не так чтобы всех сразу! Есть способы и вернуть похищенное. Куприян знал их, однако сейчас был уверен – дело в другом.

К спящему пастуху привели пару псов, велели искать. Один взял след; явно робея, пустился через лес, нюхая землю, и привел к свежей коровьей лепешке. Чуть дальше, на влажной земле у Болотицкого ручья, нашли множество следов – здесь прошло все барсуковское стадо. Но ни одного человеческого следа, как ни вглядывались, различить не сумели. Будто коровы собрались да и ушли сами по себе, по решению какого-то своего коровьего веча.

Близилась ночь, что-то делать было поздно. Сумрак леса внушал пронзительный страх – что за неведомая голодная жуть там затаилась? Змей двухголовый, уже сожравший стадо и теперь ждущий, что по коровьим следам к нему придут и люди? Уговорились вернуться завтра как можно раньше, едва развиднеется, и дальше идти по следу.

Этой короткой ночью мало кто в Барсуках спал спокойно. Близились Купалии – время, когда раскрывается Темный Свет, выпуская в белый все, что есть в нем благого и худого. Исчезновение стада казалось первой вестью этого сближения – и явно недоброй. Прошел слух, будто следом за скотиной исчезнут дети, потом бабы, потом и мужики – и не останется в Барсуках никого живого. А там и во всей волости… Люди разумные не хотели верить в бабьи страхи, но и отмахнуться не получалось: Темный Свет уж слишком явно показал свою силу и власть.

На заре луг за околицей дышал туманом – казалось, это уходит, постепенно испаряясь, сон земли. Косые лучи встающего солнца золотили белые стволы берез, из-под тумана проступал такой же белый, густой покров цветущего купыря, разбавленный розово-алой полевой гвоздикой. Небо было закидано облачками, похожими на щипаную шерсть – так и виделось, как выйдет небесная хозяйка с метлой да и сметет это все, забросит за небокрай. Свежий травяной воздух, влажный и уже теплый, пьянил лучше медовухи. Пока шли через луг, едва верили, что где-то рядом затаилось неведомое зло.

– Упыри скотинушку нашу увели! – толковала тетка Хавра. – А приходили-то они за кем? За Устиньей. Она им нужна – а нам что, всем теперь за нее пропадать? Коли нужна им – пусть уж забирают, а от нас отвяжутся.

Так она говорила, толкаясь среди собиравшейся толпы – зевающих мужиков и взволнованных баб. Пока за спиной у Хавры не возник Куприян и не приказал вполголоса:

– Умолкни, глуподыра!

Возмущенная Хавра обернулась, взглянула Куприяну в глаза… и обнаружила, что ответить ему не может: язык залег во рту камнем, в горле кончился голос. Хлопая ртом, она не смогла издать даже писка. Пыталась жаловаться, но лишь размахивала руками, и скоро раздосадованные мужики стали гнать ее прочь: хватало забот и без Хавры, хлопающей крыльями, будто курица.

– Идемте, мужики! – хмуро сказал Куприян. – Скотина наша цела покуда, да искать далеко придется.

Еще ночью он достал свой горшок и снарядил на поиски духов-помощников: велел сыскать стадо и воротить. Неладная сила расстаралась, но выполнить приказ не смогла. Уже под утро в горшке булькнуло, и на дощатый пол, расплескивая воду, выпрыгнула крупная лягушка – Темнуха.

– Сыскали мы скотину вашу, – квакнула она. – В лесу стоит, на Черном болоте, на дальнем конце сосновой гривы. Да привести не можем – держит ее сила посильнее нашей.

– Понеладнее? – мрачно уточнил Куприян.

– Сам увидишь.

Понимая, что дело опасное, не представляя, с чем могут столкнуться, каким окажется неведомый похититель, барсуковские мужики снарядились, как на войну: взяли топоры, рогатины, с какими ходили на кабанов и медведей, луки и стрелы. Умам рисовался некий змей о двенадцати головах, способный заглотнуть разом целое стадо. На опушке леса бабы отстали. Неровным длинным строем ватага мужиков растянулась по неширокой тропе в обход озера; следы коровьих копыт и уже подсохшие навозные лепешки указывали путь. Но, как ни вглядывались, никаких иных следов, кроме коровьих, не нашли. «Он, злодей, видать на крыльях летел!» – сказал дед Быльча. Мужики шли в угрюмом молчании. Возглавлял строй Куприян с посохом – вместилищем помощничков.

За Игоревым озером начиналось Черное болото. Ради его дурной славы здесь никто не бывал: ягоды бабы брали в других местах, и ловцы сюда не забредали, опасаясь сами стать добычей. Тропинок тут не было, и мужики по одному осторожно пробирались вслед за Куприяном прямо через лес. Помня рассказы об утонувшей литве, беспокойно озирались, вздрагивали при виде каждой кочки – не голова ли упыря, лезущего из болота?

Дорога давалась трудно: сухих мест было мало, под ногами хлюпала вода, и обувь у всех быстро промокла. Иной раз приходилось жердями прощупывать почву, прежде чем ставить ногу.

По широкой дуге огибали гиблые места, где мертвые стволы без веток торчали из темной воды среди моховых кочек. Такие урочища, где нельзя ни плыть, ни идти, считаются воротами на тот свет, и даже издали смотреть на них было жутко. Из мелкой воды торчали огромные выворотни, и при виде каждого мужики заново вздрагивали, видя в нем чудовище. Иные вытянули вверх свои кривые корни-лапы выше человеческого роста. Неприятно было смотреть на путаницу сухих, колючих еловых ветвей – будто на ждущие тебя жесткие тенета. Лежащие стволы, одни голые, другие в изжелта-зеленой моховой шкуре, выставили длинные крепкие сучья, будто копья, и обходить этих копейщиков приходилось далеко. Среди зелени леса сухие, мертвые ели торчали стражами того света, в броне желтых твердых грибов-наростов. А на останках прежних лесных богатырей уже растопырили лапы бодрые молоденькие елочки, но даже их зелень казалась ядовитой, недоброй. Каждый обломанный ствол в человеческий рост прикидывался здешним обитателем, – неживым, но опасным. Сам воздух здесь был напоен злом – мужики старались дышать неглубоко и постоянно крестились, прикасались к оберегам под одеждой, судорожно сжимали топоры. Иной раз вскрикивали, увидев под ногами длинные серые сучья и приняв их за исполинских змей.

Путаница мертвых ветвей и темной воды уходила во все стороны, сколько хватало глаз, терялась в лесном мареве. Поистине здесь начинался тот свет, и каждому было ясно, почему его с детства учили держаться подальше от Черного болота. Утешало то, что на влажной земле четко виднелись коровьи следы – стадо прошло здесь, ведомое невидимым, но уверенным пастухом, и нигде не попалось ни одной отставшей скотинки. Если не перетонули все, так что уже и пузырей не осталось. «Леший вел!» – думал всякий, не решаясь сказать об этом вслух, и на каждом шагу сердце трепетало от страха. Но куда деваться? Скотина – главное богатство каждой семьи, без коровы как жить?

Уже за полдень присели на сухом местечке – так устали, что повалились прямо на мох. Достали из котомок припасенные горбушки, сало, сыр, без охоты пожевали, отмахиваясь от комаров. Озираться вокруг было жутко: когда стих шум движения, показалось, что болотистый лес поглотил людей, что отсюда уже не будет выхода. Задерживаться не стали – передохнули немного и тронулись дальше.

Коровьи следы поднялись на гриву и здесь, на сухой хвое, исчезли. По твердой земле мужики пошли быстрее. Куприян сказал, что осталось недолго, и барсуковские приободрились. Прошли еще несколько сотен шагов – как вдруг откуда-то спереди донесся жуткий рев.

От неожиданности мужики прянули назад, наталкиваясь друг на друга, присели и застыли. В лесу выло и ревело, будто там засел змей о двенадцати головах, и каждая из его глоток вопила в ожидании добычи. Самые робкие даже подались было назад. Подумалось: вот куда нас леший манил, чудовищам на добычу!

– Да стойте вы, остолопы! – крикнул Куприян. – Это ж коровы наши ревут! Они ж сутки не доены!

Ужас сменился робкой радостью: опомнившись, мужики узнали голоса своей скотины и чуть ли не бегом побежали к оконечности гривы. Даже усталость как рукой сняло.

Коровий рев усиливался. Вот среди сосновых стволов замелькали знакомые шкуры – черно-белые, рыжие. Все барсуковское стадо тесно сгрудилось на оконечности гривы, занимая пространство шириной шагов в пятнадцать-двадцать.

Завидев родных коров, мужики ускорили шаг, готовые броситься им на шею… а потом резко остановились.

– Господи боже!

– Чур со мной!

– Желанныи матушки!

Куприян, немного отставший, пробился сквозь толпу – и спервого взгляда понял причину замешательства.

Коровы не просто так сбились в кучу. Они теснились близ кольца, образованного светло-серыми валунами, внутри и снаружи. В камнях ничего дивного не было, в окрестных лесах лежит немало таких: округлых, довольно гладких, похожих на облизанные ветрами голые черепа. Но неведомая сила выстроила их кольцом, причем давно – камни заметно вросли в землю.

А ровно в середине кольца стоял давний Куприянов знакомец – каменный бог, тот самый, который волхв невольно добыл из дедовой пашни возле Тризны.

– Это ж наш… идольский бог! – Мужики в изумлении хватались за шапки и сдвигали их на макушки, будто это помогало лучше видеть. – Тот, что на Гробовище стоял!

– Как же он сюда попал?

– Принес кто…

– Кто ж его принесет – он, бесяка, тяжелый, что твоя изба!

– Сам, видать, пришел.

– Камни не ходят.

– Это простые не ходят. А этот ходит, на то он и бог!

– Бес он, а не бог!

– Обое рябое.

– Да он, братцы, скотину нашу и подманил!

– Жертвы захотел, идолище!

Приходилось кричать – при виде людей коровы, некормленные и недоенные, заревели еще сильнее, стали толкаться, тесниться, пытались выйти из круга – и не могли. Валуны были вовсе невелики – какой с коровью голову, какой еще меньше, и стояли они неплотно, с промежутками. И скотине, и человеку, даже ребенку ничего не стоило бы преодолеть эту преграду, что через камни, что между ними. Но выйти коровы не могли – держала их иная сила, невидимая.

Только Куприян не удивился. Он-то помнил, как шустро каменный бог перемещался, когда он пытался от него избавиться. Теперь вот от Гробовища в такую глушь перебрался. Куприян невольно вообразил, как идол идет через чащу, ведя за собой стадо, – и содрогнулся.

Однако отступить он не мог: все барсуковские мужики, даже великан-кузнец Великуша, косились на него, явно ожидая, что он первым вступит в бой с идолом. Куприян подошел вплотную к череде валунов и вгляделся. На грубом каменном лице ему вновь мерещилась издевательская усмешка. Коровы, как ни тесно им было, к идолу не прижимались, сторонились.

«Не тронь его, – шепнул в самое ухо голос незримого помощника. – Молнией пламенной он заряжен».

– Давайте, братцы, камни те… – Куприян показал посохом на валуны, составлявшие круг. – Выбросим их, тогда пройдем.

– Так это же и есть то кольцо каменное! – охнул Левша. – Дева Евталия посылала нас искать…

– И верно! – оживленно заговорили мужики.

– То самое кольцо, точно! Упыриное!

– Откуда нежить лезет!

– Искали мы одно, а нашли другое!

Великуша, перекрестившись, первым приступил к ближнему валуну. Тот до половины высоты плотно сидел в земле – видно, положен был очень давно и врос в нее за многие годы. Куприян мельком задался вопросом, кто же выстроил это кольцо из камня – и для чего? – но ответ мог знать разве что дед Замора. Поднатужившись, Великуша вывернул округлый валун из земляного гнезда и отбросил в сторону. Прокатившись вниз по склону, камень пропал в зарослях.

Мужики подождали, но ничего страшного не случилось. Тогда сразу с десяток человек кинулись к валунам; иные, потяжелее, требовали усилий двоих-троих, иные так прочно вросли в землю, что их пришлось выворачивать жердями. Один за другим камни отлетали в стороны. Пустые ямы в земле зияли, как гнезда выбитых зубов.

Когда проходы стали достаточно широкими, коровы с ревом устремились наружу. Чахлую траву внутри кольца они вытоптали, и теперь, оголодав, жадно хватали любые подходящие ростки. Испугавшись, что глупая скотина залезет в топь, мужики бросились ловить своих коров, привязывать к деревьям.

Возле полуразрушенного каменного кольца осталось человек десять.

– А с этим что? – Великуша кивнул на идола, который теперь, не заслоненный коровьими боками, торчал посреди кольца с вызывающей наглостью.

– Не трогайте его, – посоветовал Куприян. – Знаете же, что он натворить может. Помните, как он Красила чуть не утопил?

– Вот я с ним, бесякой, и посчитаюсь! – Красил решительно шагнул к идолу. – Здесь-то не утопит!

– Не трогай! – строже предостерег Куприян.

– Евталия велела кольцо разрушить, – напомнил Великуша. – А этот бес в кольце-то, видно, главный!

– Он, видать, здесь все те тридевятьдесят лет и жил! – догадался дед Быльча. – А как у нас в волости попы повывелись, сызнова в силу вошел и явился крещеный люд смущать.

– Думает, настало его время! А вот хрен ему!

Куприян хмуро молчал, не собираясь рассказывать, как собственными руками выволок идола из земли, где тот и пролежал все долгие годы после крещения волости воеводой Путятой – он же старец Панфирий. Лихорадочно думал, пытаясь всести воедино все, что известно. Каменный идол вышел из земли, потом появилась Евталия, потом полезли упыри… Каменное кольцо среди Черного болота – ворота Темного Света, это Куприян понял бы и без Евталии. Почему скотина ушла сюда – каменный идол ее приманил? Так от него добра ждать и не стоило. Куприян колебался: Евталии и ее советам он не слишком доверял. Но братья-упыри и правда приходили, покушались увести с собой Устинью… Мысль о племяннице решила дело: Куприян готов был рискнуть многим, лишь бы обезопасить ее.

Видя, что волхв молчит, Великуша счел это за разрешение и, кивнув Красилу с Иванцом, приступил к идолу. Тот был невысок – мужикам по колено. Перекрестившись и помянув Николу Милостивого, мужики с трех сторон взялись за идол и дружным напором столкнули его с места.

Куприян даже не понял, что призошло. Вот перед ним три мужика, обхватив идол, налегают на него – и тут же все скрылось в огненной вспышке. Раздался громовой удар, волна горячего воздуха отбросила Куприяна. Не удержавшись на ногах, он отлетел на несколько шагов и ударился спиной о пень.

Некоторое время он лежал, приходя в себя. Потом услышал стон. Собравшись с силами, заставил себя поднять голову, открыть глаза.

Идол валялся, опрокинутый, в шаге от прежнего места. Вокруг него своеобразным живым цветком – да живым ли? – лежали три человеческих тела. Великуша, Красил, Иванец растянулись на земле в одинаковых позах, на спине, широко раскинув руки. От всех трех тел поднимался дым, и от дикости этого зрелища у Куприяна волосы зашевелились на голове. В следующие мгновения он разглядел, что одежда на всех троих превратилась в обгорелые клочья, а часть ее повисла на кустах вокруг.

Опираясь на посох, Куприян встал на колени, потом на ноги. Дрожа от ужаса, подошел к Иванцу, проверил бьючую жилку на горле. Жилка билась, и Куприяну чуть полегчало. Ощущался запах гари. Спешно он проверил двоих других – сердца бились, дыхание было слабым.

Захваченный ужасом и волнением, Куприян не замечал полной тишины – у него заложило уши. Потом звуки вернулись, и на него обрушилась волна криков. Другие мужики, оставшиеся возле каменного кольца, тоже были сбиты с ног огненной вспышкой. Людям казалось, что те трое убиты на месте, и иные, даже не поднявшись на ноги, ползком стремились убраться подальше от идола. С трудом Куприян, бранясь и размахивая посохом, вернул их и заставил помочь.

На шум сбегались остальные – те, что ловили коров. Наконец все собрались в кучу. Стояла лютая «чертова свадьба», суматоха и галдеж: люди кричали, коровы мычали, все толкались туда-сюда, не зная, что делать. Принесли болотной воды, облили троих пострадавших – двое вроде очнулись, раскрыли глаза, но не могли даже поднять головы. Иванец лежал, как мертвый, и только приложив ухо к груди, можно было разобрать слабый стук сердца.

Всем хотелось поскорее убраться с этого места, но трое попавших под удар не могли не то что идти – даже стоять, руки и ноги их не слушались. Все трое оглохли и онемели: не слышали обращенных к ним вопросов, только слабо хрипели. Мужики попытались было сделать носилки из жердей, но было нечем их покрыть. Дед Быльча предложил везти пострадавших на коровьих спинах – лучше ничего не придумали. Выбрав трех самых смирных коров, на спины им положили лицом вниз кого-то из противников идола и привязали веревками, чтобы не упали. Так и тронулись цепочкой назад, по своим и коровьим следам. Каждый мужик вел свою скотину, свободные присматривали за больными.

Куприян со своей буренкой теперь шел позади, опираясь на посох. Покидая оконечность гривы, оглянулся. Идол каменный так и лежал лицом вниз, в середине полуразрушенного кольца валунов. Пытаясь оживить Великушу, Куприян бросил беглый взгляд на прежнее место, где стоял идол. И увидел кое-что, о чем никому не сказал. В той яме лежал топор без топорища – и не просто топор, а боевая секира с неким знаком, выбитым на обухе. Видно, секира, заклятая невесть кем, невесть когда и невесть зачем, и метнула молнии в мужиков. А идол, выходит только секиру стерег. Куприян тревожился о тех троих – молния редко кого-то поражает насмерть, но и восстановить здоровье полностью после такого удается мало кому.

Но еще больше он тревожился о последствия их сегодняшнего похода. К добру или к худу они разрушили каменное кольцо? Что за силы оно хранило? Секира, невесть сколько лет пролежавшая в земле, выглядела новой, без налета ржавчины. Уж не сам ли Илья-Громовник ее положил туда? Или Перун, древний владыка неба. Сдерживал идол каменный силу молний, заключенных в секире, или, наоборот, оберегал? Куприяна переполняло неприятное чувство, опасение: как бы последствия этого похода не оказались еще хуже, чем пропажа всей барсуковской скотины.