Глава 13

Подошло третье полнолуние лета. Жертвы идола каменного еще не оправились. К следующему утру на теле у всех троих проявились красно-синие ветвистые узоры – след прошедшей молнии. Здоровее всех оказался Великуша: через несколько дней он уже мог работать, но оглох. Красил едва ковылял по избе, говорил невнятно, как столетний дед. Иванец и вовсе лежал пластом, у него все расплывалось перед глазами, и не отпускала боль в груди. Куприян пользовал их укрепляющими зельями и обещал, что со временем они поправятся, но думал больше о другом. Ночью полнолуния ему предстояла схватка с волколаком. Зная, что на эту встречу дядьку будет сопровождать и Демка, Устинья так волновалась, что у нее все валилось из рук. Но здесь она никак не могла помочь.

– Дядька, ты побереги его немножко! – вырвалось у нее вечером одного из самых коротких дней, когда Куприян стал собираться в дорогу.

– Что – неужто полюбился? – Куприян засмеялся, прищурясь.

– Меня двоедушницей славят. – Устинья вздохнула. – Еще немного – и такому жениху буду рада. Все получше упырей…

– Да уж как сказать, что лучше: упырь или… хм… – Куприян запнулся. – Елена Македоновна вон…

– Что?

– Ничего. Так. Ладно, пригляжу, чтобы не съели нашего жениха. Ты меня не жди, ложись спать – так и ночь быстрее пройдет.

Когда Куприян в сумерках добрался до мостика через Болотицкий ручей, Егорка и Демка уже ждали там. Демка полулежал на земле, опираясь о заплечный короб. Егорка, сидя на краю мостика, рассказывал о разных случаях, когда навки являлись пастухам. При виде Куприяна Демка вскочил, Егорка только кивнул.

– Потому как мы, пастухи, к Темному Свету люди зоркие, – закончил он и буднично добавил: – Ну что, пошли?

Будто они втроем за грибами собрались или сети на ночь ставить.

– Устяша тебе кланяется, – не без ехидства сообщил Демке Куприян.

Тот только кивнул в ответ. Мысли об Устинье и воодушевляли его, и смущали. Почему воодушевляли – понятно: явись он к ней завтра с успехом, дело с женитьбой можно считать решенным. Ну, почти… Если она все же не передумает. А почему смущали и даже пугали – об этом Демка не сразу решился сказать своим спутникам.

Не мешкая, пустились в путь. До короткой летней ночи еще оставалось время, но и дорога была неблизкой. Первым шел Егорка, а впереди него бежал пес – так уверенно, будто проделывает этот путь каждый день. Демка удивился бы – ему говорили, что дороги к давно заброшенной лесной избушке волхва Крушины не знает никто из ныне живущих, кроме поповой вдовы Еленки, – но способностям старого сумежского пастуха он удивляться уже перестал. Давно поумирали те старики, каких Демка в детстве считал Егоркиными ровестниками, даже имена их припоминает с трудом, а Егорка, вон, бодро шагает впереди, посвистывает, помахивает батожком, продолжает какие-то байки о соблазнительных навках и не запыхается даже, а молодой сильный Демка за ним едва поспевает…

Шли через сосняки и ельники – слава богу, болота остались в стороне. Куприян рассказал, как из Барсуков на днях ходили искать стадо и чем дело кончилось. Рассказ его, хоть и мог внушить тревогу, подкрепил Демкину решимость. Темный Свет не оставлял в покое, искал себе новой добычи каждый день. Требовалось сильное оружие для защиты… чего? В первую голову Демка думал об Устинье. Что если за нею снова явятся упыри, а он и не узнает?

Начинало темнеть, когда трое вышли на широкую поляну в окружении сосен. Видно было, что здесь много лет никто не бывал: вся поляна завалена обломанными сучьями, шишками, сухой хвоей. Изба, поднятая на пеньках, с первого взгляда выдавала заброшенность: крыша просела, сама перекошена, дверь приоткрыта. Но она не казалась пустой: это было гнездо духов, и в черных дырах окошек мерещились их недобрые глаза.

– Куприян… слушай, – решился Демка, когда все трое остановились на краю поляны, издали разглядывая избу. – Я вот что…

– Никак передумал и домой к Мавронье захотел? – Куприян насмешливо оглянулся на него. – Дело твое, мы никого здесь не неволим.

– Да нет! – Демка поморщился с досадой. Вернуться домой и жить как жил ему и в голову не приходило. – Если он меня одолеет, ты сумеешь… прикончить меня? Не хочу волколаком стать и разум утратить. Я ведь, если… Ты понимаешь, куда я пойду первым делом?

– Еще бы мне не понимать, – спокойно ответил Куприян. – Еленка могла бы порассказать… Я своей Устяше такой судьбы не желаю. Ты будь спокоен: коли не заладится у тебя дело, мы с Егоркой вам обоим хребты переломаем. Да, Егорка?

Демка глянул на старого пастуха. Тот ничего не ответил, только сглотнул… и на миг Демке померещилось, что вместо Егорки он видит перед собой крупного зверя – волка вдвое больше обыкновенного, с белой как снег шкурой и черными глазами. Поглядел на Куприяна: тот стоял спокойно, в облике его ничего не менялось, но при взгляде на него возникало ощущение, что где-то рядом затаился огромный змей, свивающий чешуйчатые кольца и готовый к броску.

Сгущались сумерки, скрывая очевидное и выводя на поверхность таящееся в глубине…

– Пошли, – обронил Куприян. – Не то зорьку пропустим.

– Вы ступайте, – сказал Егорка. – Я тут постерегу.

Осторожно перешагивая через наваленные сучья, Куприян и Демка пересекли поляну. Заходить в избу было бы страшно и без всяких духов – того гляди обрушится под тяжестью живого человека, – но Куприян повел Демку в обход, к клети, где раньше жили козы. От нее остались одни стены без крыши. Половину земляного пола занимало кострище, везде были разбросаны угли и головни – это Воята Новгородец развел здесь огонь, дожидаясь волколака, пока тот еще был живым существом и большую часть времени проводил в облике отца Касьяна, священника сумежской церкви Власия.

Вслед за Куприяном зайдя в клеть, Демка осторожно поводил глазами вдоль стен – отыскивал то, что к этому дню осталось от обертуна.

И увидел. Он помнил рассказ Тёмушки, Касьяновой дочери, которая не так давно побывала здесь и вынула из стены лезвие рогатины. Она говорила, что останков почти не видела под разным сором и папоротником. Кусты папоротника и правда пышно кудрявились под стеной, но раньше их в глаза бросался череп. Даже будучи готов к чему-то подобному, Демка вздрогнул. Белый, будто нарочно очищенный, странного вида череп скалил волчьи клыки, но для зверя у него был слишком высокий лоб. Демка невольно пересчитал взглядом эти зубы. Попадись такому – и клочков не останется.

Хозяина этого черепа он уже видел – в прошлое полнолуние, на опушке, где паслись сумежские кони. Отогнанный, волколак исчез, сбросил зримый облик, будто шкуру, и растворился в глубинах Нави. Но он может вернуться, и эти челюсти снова щелкнут…

Длинная рогатина лежала на земле под той же стеной. Демка уже знал, что это оружие вышло из кузницы Кузьмы на росстани. Но оно свое дело уже сделало, растратило ту силу, что была в него вложена.

– Ты, главное, помни, что я говорил, – сказал у него за спиной Куприян, и Демка снова вздрогнул. – Кто испугается – пойдет на корм. Кто не боится – тому Темный Свет покоряется.

– Одно из двух, – согласился Демка, не сводя глаз с черепа. – Или его упокою, или сам здесь лягу.

Никто не тащил его сюда силой, но и мысли не было – вернуться домой и жить как прежде. Одолеть волколака – одолеть прежнего себя, стать другим. Стать тем, кто достоин Устиньи, уважения людей. Уже ясно видя нового себя, Демка готов был скорее умереть, чем оставаться прежним.

– Здесь и будем ждать, – сказал Куприян и бросил свой мешок наземь у другой стены. – Сядь так, чтобы он тебя не увидел. А потом не зевай.

Птицы почему-то защелкали все разом в лад: чив! чив! чив! – словно дружно двигали что-то звенящее. Демка взглянул на небо: еще не совсем стемнело, но полная луна уже взобралась на шелковое небо и таращилась оттуда всем своим серебряным лицом. До полуночи оставалось недолго. И тогда… У Демки перехватывало дух, от ужаса – и от шальной радости. Будет он жив к утру или нет – но прежнего шалопута, Демки Бесомыги, больше никто в волости никогда не увидит.

– Что притих? – поддел его Куприян. – Помню я, на драку ты иной раз повеселее собирался. Как у тебя там: «Воеводы у нас нету…»

– Да и я сейчас не горюю! – с вызовом ответил Демка. И запел:

Куприян засмеялся, а Демка снова запел, вспомнив привычный способ настроиться на драку:

– А ну давай еще! – Куприян радостно прихлопнул себя по коленям. – Того зверя не спугнешь, не бойся, он с того света не услышит.

Демка вскочил и, сдвинувшись на более ровное местое среди сора и углей, пустился «ломаться», как всегда делают перед дракой. Подыгрывать ему на гуслях было некому, только Куприян прихлопывал и покрикивал, пока сам не вскочил, увлеченный Демкиным порывом: и Куприян еще лет пять назад выходил на Веснавки-Марогощи биться на льду Ясны. А Демка и не нуждался в гуслях: у него в душе играл знакомый перебор, слышанный много раз.

– Вот так! – одобрительно хохотал Куприян. – Жги, Демка!

Не слышные снаружи гусли играли все быстрее, взмахи Демкиных рук уже не казались бессмысленными, они наливались силой, обретали четкость, отвешивая оплеухи невидимому противнику – то открытой ладонью, а то и кулаком. С тем противником, какого ожидал, Демка собирался драться совсем иным образом, но привычная пляска вводила в состояние безудержной удали и веры в свою безграничную силу, выдавать которую надо, однако же, не теряя головы. Ему предстоял не обычный бой на поляне, где самой страшной потерей может стать пара зубов. Сегодня Демка расставался со шкурой обычного человека: или он станет много больше, или много меньше… Но выбор был сделан добровольно, и Демка не шел, а плясал ему навстречу, весело, расставаясь с прежней жизнью, – на похоронах всегда так пляшут. Он притоптывал, подпрыгивал, кланялся и хлопал себя по коленям, подсвистывая той песне, что играла в душе.

Оба так уломались, что в конце концов рухнули на папоротник, хохоча.

– Будет! – выдохнул Куприян. – Теперь гляди в оба…

Они затихли, только птицы пощелкивали – будто нынче самая обычная ночь. В этой тишине лес казался безграничным, и ясно становилось, как далеко они ушли от человеческого мира, белого света. Где-то в немыслимой дали спит в Барсуках Устинья, а в Сумежье – жалостливая Мавронья, и вздорная Агашка, и мудрая Параскева, и хлопотливая Неделька, понятия не имея о том, что затеял Демка Бесомыга, бесполезный в их глазах человек…

То и дело Демка поглядывал на луну, опасаясь пропустить полночь. Но не луна подала ему знак. Куприян тихонько свистнул. Демка взглянул на череп… В пустых глазницах затлели два сизых огонька.

Демка живо поднялся, ощупал за пазухой приготовленное орудие. Встал так, чтобы морда черепа была обращена от него прочь. Куприян поместился с другой стороны, держа наготове дубину. Духи-помощники, все шестеро, витали вокруг волхва; Демка их не видел, но ощущал их присутствие так, как будто у одного Куприяна было семь душ.

Как все произошло, Демка увидеть не успел. Вот перед ним лежит белый зубастый череп получеловека-полуволка. Потом череп скрылся в невесть откуда взявшемся темном дымном облаке. Потом облако сгустилось, и над землей поднялось то самое существо, что он месяц назад видел на краю выпаса.

Но в этот раз Демка хорошо знал, чего следует ждать. Страх даже не коснулся его души – был отброшен прочь, как ненужный груз. Существо еще не встало толком, не распрямило руки в верхней части тела и лапы – в нижней, как Куприян со всего размаху огрел его дубиной по шее.

Чудовище еще не увидело ловцов, и удар, прилетевший в самый миг воплощения в белом свете, стал для него сокрушительной неожиданностью. В этом своем убежище, неизвестном, как считалось, почти никому на свете, он мог не опасаться подобной встречи! Лязгнув зубами, волколак ткнулся носом в землю. В тот же миг Демка вцепился обеими руками ему в загривок и вскочил верхом на мохнатую спину.

Под его тяжестью волколак чуть не распластался по земле. Чувствуя, как он подается, Демка на миг ощутил торжество победы, но рано. Перед ним было не обычное существо. Волколак успел черпнуть силы с Темного Света – и поднялся. Демка, было сунувший руку за пазуху, был вынужден выдернуть ее и тоже вцепиться в шерсть на загривке.

Куприян вновь взмахнул дубиной и хотел огреть чудовище по морде – полуволк отскочил, используя мощные задние ноги, с размаху врезался в стену клети. Демке пришлось принять этот удар боком – он глухо взвыл и крепче вцепился руками в шерсть, ногами сжимая бока чудовище. Темная земля ушла вниз – волколак вдруг вырос и стал, как показалось Демке, ростом с быка. Осознав, что на нем кто-то сидит, волколак выпрямился, стоя только на задних лапах, и Демка повис, цепляясь сзади за его шею – ощущение было сродни тому, как если бы его вдруг занесло на вершину дерева. Волколак потянулся руками назад, когти цепанули Демкину свиту, но тут же чудищу пришлось отмахнуться – Куприяновы духи в облике псов повисли на его руках, хватали зубами за плечи и бедра.

Из тьмы доносился многоголосый визг и лай – будто их не шестеро, а все шесть десятков. Волколак взвыл и наклонился, пытаясь отогнать призрачных псов. Кого-то зацепил – раздался пронзительный вопль, у Демки зазвенело в ушах. Но Демка сумел снова оседлать зверя обхватить ногами его бока. Стало ясно: борьба будет трудной, но Демку наполнил привычный азарт и упрямство. Упрямство было тем чувством, что питало его бесстрашие: хоть умрем – не побежим.

Куприян опять огрел волколака дубиной, и тот отшатнулся. Ветхая стена полугнилой клети не выдержала удара – с треском рассыпалась, и волколак, увидев путь к свободе, ринулся в пролом. Демка сжался в комок у него на спине, и, на его счастье, волколак с разбегу сильно ударился головой о бревно. Полуоглушенный, он вырвался из клети, и тут Демка, отпустив одну руку, со всей силы вдарил его кулаком по голове.

Волколак взвыл, подпрыгнул и пустился бежать. Куприяновы духи с визгом мчались следом и на ходу хватали его за лапы; Демка слышал, как их зубы щелкают совсем рядом с его ногами, но не видел их. Он вовсе ничего не видел, все его силы уходили на то, чтобы удержаться на спине полузверя.

На Демкино счастье, волколак почти не сохранил человеческого рассудка. Избитый и растерянный, он мчался через лес, желая только избавиться от преследования и сбросить со спины то, что там сидело. Пользуясь всеми четырьмя конечностями, он совершал неровные прыжки, то и дело натыкаясь на стволы и ветки; он видел в темноте куда лучше человека, но лес был густ и избежать встречи с препятствиями не удавалось. Демка же и вовсе не смотрел по сторонам, наоборот, крепко зажмурился и пригнул голову, стараясь уберечь глаза. У него было всего две задачи: удерживаться на звере и при всяком удобном случае охаживать его кулаком по голове. Ногами он как клещами вцепился в волколаковы бока, одной рукой держался за загривок, захватив и шерсть, и кожу, а вторую временами отпускал, чтобы ударить. Волколак выл на бегу, трещали ветки, у Демки закладывало уши. Мир состоял из воя, шума, хлестких ударов ветками и диких беспорядочных прыжков. Его мутило, другой уже свалился бы, но Демка знал одно: он существует, пока держится. Упади он – если только волколак догадается вернуться, то лишит его жизни одним движением волчьих челюстей. Падать было некуда – Демку окружала черная бездна, и все его надежды были в том, чтобы удержаться. Это миг… и еще… еще один прыжок… С ним на спине волколак не уйдет на Темный Свет, рано или поздно он выдохнется. Главное – не выдохнуться раньше.

К упрямому терпению Демка был привычен с детства, работа в кузнице дала ему упорство и выносливость. Выходя из сил, чувствуя, что волколак уже занес его за тридевять земель, он упрямо продолжал держаться и наносить удары во волчьей морде.

Волколак прыгнул – обоих сотряс сильный удар, и волколак растянулся на земле. Демка не понял, не то его скакун наткнулся на слишком толстое дерево, не то запнулся о высоко лежащий ствол, но звериные лапы подогнулись, и чудище рухнуло. Демка крепче сел на сего спине и принялся охаживать голову и морду кулаками, вкладывая все остатки сил и всю ярость, которая за время скачки только усилилась.

– Ууууууууу! Ууууууу! – доносилось снизу.

Демкины кулаки вымокли в крови и скользили по влажной шерсти. Сам он поранился об оскаленные зубы, но не обращал внимания на боль.

– Пу… пусть… – долетело до него нечто похожее на членораздельную речь.

– Ах ты касть облезлая… – задыхаясь, прошипел Демка. – Я тебе покажу! Ты меня попомнишь!

– Пуууус…ти…

– А ну лежи смирно!

– Лежуууу…

Демка крепче сжал волчьи бока ногами, сунул руку за пазуху и вынул крученый железный обруч. Отпустил вторую руку, развел концы, надел сверху обруч на шею лежащего полузверя и защелкнул кованые головки друг за друга. Раздался звонкий щелчок – и волколак взвыл, будто его прижгли каленым железом. Ошейник был холодным, но волколак понял, что попал в неволю. Ошейник, выкованный из Славонова кладенца в кузне Кузьмы с росстани, сделал порождение Темного Света беспомощным и покорным.

– Теперь я, Демьян из Сумежья, твой хозяин и господин! – прохрипел Демка. – Признаешь?

– Уууу…

– Отдай мне силу твою, иначе удавлю.

А потом… Где-то в глубине души вдруг открылось нечто похожее на родник, бьющий из-под земли. Из этого родника потекла сила – незнакомая, непривычная. Прохладным огнем она ринулась по жилам, быстро распространяясь по всему телу. Демка вдохнул – и никак не мог закончить вдох. Грудь расширялась и делалась величиной во все темное небо. Он скатился со спины полузверя, лег лицом вверх, раскинул руки и ноги, стараясь стать как можно больше, чтобы вместить эту силу. Его корежило, подбрасывало, корчило; это было мучительно больно, страшно, но он сопротивлялся, не давая страху завладеть им. Он понимал – новая сила пытается приспособиться к новому обиталищу. Теперь он владеет силой, но и она владеет им, иначе не бывает.

А потом… Демка остался лежать – и одновременно встал. Поднялся на волчьи ноги. Выпрямился. Посмотрел на лежащее тело – свое собственное. Потом посмотрел на свои руки – похожие на человеческие, но покрытые черной шерстью, с длинными пальцами и когтями на них. Скакнул вперед на волчьих ногах. Его человеческая суть осталась лежать на темной земле, а он устремился вперед уже в новом облике – облике волколака, своего обретенного духа-помощника. Куприян предупреждал его, что так будет в случае удачи: волхв может принимать облик покоренного духа. И теперь он, Демка Бесомыга, будет носить новое прозвище, о чем будут знать лишь особые люди. Демка Волколак.

* * *

Тьма сделалась прозрачной, в голову бились сотни звуков и запахов, которых Демка еще не умел различать. Он мчался по лесу без тропы, но прекрасно знал, куда ему двигаться. Упиваясь своей силой, он перескакивал через поваленные стволы, скользил между деревьями. Он пытался смеяться над своей неловкостью – не сразу ему удалось заставить слушаться новое, так бестолково сложенное тело, – но из горла рвалось рычание. Мощное влечение тянуло его вперед; мало было овладеть этой силой и новым обликом, нужно было еще донести их. Победа не была завершена, пока он не принес ее плоды в одно известное место. Пока он не вручил их кому надо, они вовсе не имеют значения.

Лес кончился, перед ним открылся берег Ясны, блестящей под луной, а дальше темные крыши Барсуков. Ночь заканчивалась, вот-вот начнет светать. Сдерживая желание торжествующе завыть – и перебудить всю деревню, – Демка проскакал вдоль спящих изб. Перемахнул тын, будто тот был по колено. Из-под крыльца показался нос Черныша, но Демка только рыкнул на него – пес юркнул обратно. Неслышным шагом Демка поднялся на крыльцо. Положил косматую руку на дверь – заперто изнутри. Его новый разум стал искать щелочку – и нашел вдоль косяка.

А потом… Вот только что он стоял на крыльце во весь свой волколачий рост… и вот он течет легким дымным облаком через щель. Не заметив как, Демка оказался в темной избе.

Лишь немного лунного света проникало через оконце, затянутое редким холстом от комаров, да и то Демка улавливал его благодаря своему новому, звериному зрению. Но он отлично видел всю избу – не то чтобы видел, а воспринимал каким-то иным чувством. Знал, что здесь только одно живое существо, и это – человек, и это – молодая женщина, и это – Устинья. Она спала на лавке, и Демка ясно слышал ее спокойное, ровное, тихое дыхание, которого человеческий слух не различил бы.

На неслышных лапах он двинулся к ней. Подошел вплотную, наклонился, жадно втягивая черными ноздрями теплый запах – влекущий, кружащий голову, вызывающие животное вожделение и голод. Но к этому голоду примешивались чувства, каких звериных дух не знал – нежность, благоговение. Демка крепко держал звериный дух в оковах человеческого разума и знал, что не причинит девушке вреда. И все же не удержался – присел на пол, склонился к самому ее лицу и, не в силах поцеловать ее звериной пастью, уткнулся мордой ей в грудь.

Устинья слегка вздрогнула, и Демка ощутил, что сон ее лопнул, дыхание изменилось. Ее рука поднялась и упала ему на косматый загривок. Устинья вздрогнула сильнее, ее пальцы впились в длинную жестковатую шерсть.

Сейчас она придет в ужас, мельком подумал Демка. Завизжит, вдруг обнаружив в темноте рядом с собой огромного косматого зверя. «Исчезни!» – одним усилием воли приказал он волколаку, вышвыривая его прочь из себя.

И как будто упал с высоты – в собственное человеческое тело, родное, но после недавнего потрясения показавшееся непривычным и тесным. Рука Устиньи у него на шее еще раз вздрогнула – она ощутила перемену, когда исчезла шерсть, сменилась прядями человеческих волос.

– К-кто здесь?

Устинья, с усилием сбрасывая остатки сна, села на тюфяке и отпрянула. Она Демку не видела, но он продолжал и видеть ее, и ощущать ее близкое присутствие – глуше, чем зверь, но острее, чем прежде.

– Это я, Устяша, – прохрипел он, с некоторым трудом вспоминая, как пользоваться человеческой речью. – Не бойся.

– Демка?

– Да… – подтвердил он, желая и не зная, как сказать ей, что он уже вовсе не прежний Демка.

Язык заплетался, мысли теснились, не перетекая, как должно быть, в человеческие слова.

– Как ты сюда попал? – Устинья не испугалась, но очень удивилась.

– Через тот свет, Устяша.

– Через тот свет… – До Устиньи дошло, что это значит. – У вас получилось?

Она охнула и зажала себе рот – и восхищаясь, и ужасаясь. Это была победа, но такая, что не могла ее не смущать.

– Да. Теперь я волколаком владею. Без моей воли он с темного света больше не выйдет. Одолел я его… – повторил Демка, чувствуя, как тело и душу наполняет упоение победой. – Теперь я…

Кто я теперь? Тот царевич из сказки, какого в мечтах видел рядом с ней? Что-то у него звезда во лбу не засияла, скорее наоборот: волосяная поросль на груди и руках стала гуще. Волколак я косматый? Демка сам не знал, кто он теперь, но зато ясно помнил, ради чего все это было нужно.

– Ты пойдешь за меня?

Да кем бы он ни стал – если Устинья его примет, до прочего нужды нет.

Устинья помолчала, потом тоже засмеялась:

– Ну и сватовство! Я тебя не вижу! Это все во сне… Ты мне снишься, да?

– Может, мне самому все это снится.

Мысль эта придала Демке недостающей смелости: он придвинулся к Устинье и обнял ее. Неважно, что он не мог различить ее черты, как при дневном свете: на была в его объятиях, одетая только в льняную сорочку, и блаженное ощущение ее близости пронизывало его насквозь.

– Ты моя теперь? – шептал он, отыскивая губами ее ухо под теплыми тонкими волосами. – Совсем моя?

Устинья ответила не сразу: ее привычный мир в эти мгновения тоже разбился на кусочки, и она не могла собрать воедино отражения в них. Ночь, темнота – то ли это явь, то ли продолжение тревожного сна. Она слышит голос Демки – хриплый, но узнаваемый. Она скучала по нему и теперь была рада, что он рядом – и при этом чувствовала, что он стал другим. Прикасаясь к нему, она ощущала под руками человеческое тело, но вместо одежды его покрывала звериная шерсть. От этого ощущения Устинью пронзала жуть, вызывая дрожь и непривычное возбуждение, но страха не было. В ночном госте был и Демка, и какое-то иное существо, неведомое и опасное. Но в нем было достаточно много от Демки, чтобы она его узнала.

И еще Устинья сквозь весь этот морок понимала: Демка изменился, чтобы быть с ней, и именно теперь она нужна ему куда больше прежнего.

Да и разве у нее есть иной путь? Жить, ничего не меняя, и она больше не могла; путь к ее прежней мечте об иночестве преграждала необходимость замужества, но никого другого она так же не видела в своей судьбе, как год назад не могла представить себя с Демкой Бесомыгой. Все прочие парни и молодцы казались каким-то прозрачными, легковесными, и только Демка – настоящим.

Устинья коснулась колечка на шее, которое не снимала и ночью. Все давно решено. В тот день, когда она приняла колечко. Или в тот вечер, когда Демка только надумал его добыть? Или… Говорят, всякая невеста для своего жениха родится, так может, доля ее была выпрядена много-много лет назад?

– Да, я пойду за тебя, – выдохнула Устинья.

– Ты будешь меня любить?

– Буду, Демка! – В этот миг она наконец решилась. – И думать я не могла, что ты и есть моя доля, а все же божья воля сильнее всего. Знаю уже: нет мне иной судьбы, кроме тебя.

– Но ты хочешь за меня?

– Хочу, Демка…

Устинья нерешительно обняла его за шею, и его вновь пронизала волна непривычного блаженства: блаженство неведомой ему до того страсти, что наполняет разом тело и душу.

– Страшно мне… – прошептала она, – дядька мой с шишигами знается, а теперь и ты…

«Я теперь – волколак», – продолжил Демка ее мысль, но только про себя. Жутко было думать, что такой ценой он получил на нее право – на Устинью, которая не так давно хотела стать инокиней, – но для него это оказался единственный путь.

Отгоняя жуть, Демка повернул лицо и нашел ее теплые губы; поцеловал ее так, как давно мечтал. Она сначала только покорилась, но потом стала немного отвечать ему; по ее телу прошел трепет, и Демка осознал, что совершенно готов немедленно закрепить свои права. Поняла это и Устинья; она отстранилась и даже уперлась в его плечи, стараясь вырваться из объятий.

– Не бойся… – с мольбой прошептал Демка.

– Пусти меня.

– Давай поскорее! Не будем осени ждать. Вот-вот Купалии – просто уйдем ко мне, как исстари делается. К чему нам вся эта хлопотня со свадьбой – у меня родни одна Мавронья, у тебя один дядька. А приданое ты, поди, лет пять как собрала. Мавронья счастлива будет тебе повой надеть – а до прочих нам нужды нет.

– Дядька хочет, чтобы ты к нам жить перешел.

– Пусть так. – Сейчас Демка был согласен жить хоть в гнезде на дубу высоком, лишь бы с ней. – Стало быть, с Купалий ты меня к себе уведешь. Согласна? То-то все удивятся!

– Да! Согласна! – Устинья снова обняла его за шею и провела рукой по волосам сзади. – Не жили мы как люди – нечего и приниматься.

Демка снова поцеловал ее и никак не мог оторваться.

– Но ты… правда любишь меня? – Не привыкнув, что кто-то его любит, а не просто терпит, он не мог в это поверить. – Не боишься? Я и сам был – не яичко красное, а теперь и вовсе… ты знаешь, кто во мне поселился.

– Я не боюсь, – тихо, уверенно сказала Устинья, не снимая рук с его плеч. – Совершенная любовь изгоняет страх. Где есть страх – любви нет, а где есть любовь – там нет страха. Но ты сейчас уходи. Как пройдет Купальская ночь, все, что с темного света пришло, обратно уйдет, тогда мы и станем жить-поживать, добра наживать… – Она оборвала сама себя и засмеялась. – Все равно никто не поверит!

– Много они знают…

– Где мой дядька? – спохватилась Устинья.

– Придет. Ничего ему не сделалось.

– Придет вдруг, а ты здесь! Еще до свадьбы по хребту наложит – скажет, честь мою рушишь…

– Ушел я, ушел. – Демка встал, заранее чувствуя тоску, что накатит, когда между ними окажется хотя бы несколько шагов. – Это теперь и мой дядька, придется с ним в мире жить…

Подойдя к двери, он толкнул ее, стал на ощупь отыскивать засов… заново поразился, как проник сквозь запертую дверь… Сейчас в нем не было этой способности, но он чувствовал, что может вернуть ее когда захочет. Тень волколака теперь всегда будет занимать логово на дне его души. И Устинья необходима ему, чтобы прочно держать этого зверя в узде. Где она – там божья власть, не даром же волколак покинул его от одного касания ее легкой руки.