Глава 4

На другой день Воята повел Устинью на Владычный двор.

– Это мы что – к епископу пойдем? – Устинья даже испугалась.

– Нет, вам еще рано его тревожить, а мне к владыке сегодня не надо, он сам меня в книгохранильню послал. Я там Псалтырь переписываю. – Воята подмигнул. – Он сам мне велел, как я тем летом от вас воротился. Сказал, коли у них в волости только греческая, сделай им славянскую. Уж у конца – «Вознесу Тя, Боже мой»[24] начал.

Устинья невольно вытаращила глаза. Она и до того была очень высокого мнения о способностях Вояты, но умение писать книги делало его в ее глазах почти равным святителю старцу Панфирию.

Матушка Олфимья качала головой: ну и сынок, лучше бы девку на торг сводил, платье цветное и всякое узорочье посмотреть, небось у них в волости такого и не видали! С этим Устинья не спорила, но что ей было до платья цветного в рядах Торговой стороны, когда Демка томился в плену у самой Невеи! С каждом вздохом утекало время, отпущенное на его спасение. Если не вытащить его, пока не пришла осень и не остыла вода… Сердце обрывалось, не давая додумать эту мысль до конца. Устинья не могла припомнить, как вышло, что душа ее приросла к Демке, но сейчас она знала: если не он, то больше никто. Погибни он – и она не выйдет ни за кого другого. Владычная книгохранильня, где, возможно, скрывались средства к его спасению, была для нее желаннее сокровищницы греческих царей.

Куприян предпочел остаться на Тимофеевом дворе: ему, волхву, не хотелось без большой нужды соваться в самое гнездо, откуда по Северной Руси пошла Христова вера. В других городах в детинце, укрепленной части, сидел князь или князев муж-посадник, но в Новгороде было иначе. В те времена, когда Новгород возник и начал возрастать, князья сидели на Городище, в двух верстах выше по Волхову, и детинец Новгорода был возведен для защиты первого епископа и первого христианского храма.

На Владычный двор Воята и Устинья отправились вдвоем. День выдался пасмурный, с серого неба сыпал мелкий дождь, Устинья прикрыла голову и плечи большим платком серой грубой шерсти. Бревенчатые мостовые между высокими тынами просторных, богатых боярских дворов Людина конца сделались скользкими, и она придерживалась за локоть Вояты.

– Это у нас Пробойная улица, она до самого детинца тянется, – по пути рассказывал Воята. – Там Ярышева, там Черницына, там Волосова, на ней Власьева цервковь.

– Как у нас в Сумежье.

– Точно, как у вас. Я от бабы Параскевы слыхал, на том месте прежде было капище Волосово. – Воята вспомнил предание об идоле каменном, разбитом по приказу княгини Ольги и обращенном в ступени перед входом в сумежскую церковь. – Здесь, сказывают, тоже… – Он подумал, что не стоило об этом говорить, но уж раз начал, пришлось закончить: – В былые времена здесь тоже Волосово капище было, оттого улица зовется, и оттого здесь Власьеву церковь устроили. Теперь тут бояре живут. Вон там Мирошкиничи сидят, посадника Дмитра родня, и вон там тоже.

Воята показывал дворы самых знаменитых боярских семей, что населяли эту часть города, но мало что откладывалось у гостьи в голове. Даже по двору Нежаты Нездинича, олицетворявшего высшую власть в Великославльской волости, Устинья лишь скользнула растерянным взглядом. До того не видавшая селений крупнее Сумежья, она растерялась, даже почти не замечала, какие взгляды встречные бросают на нее саму. Вояту здесь все знали, и миловидная, глазастая девушка рядом с ним, одетая не по-городскому, вызывала любопытство.

Улицы между тынами, похожие на ущелья, снующий незнакомый народ, – все это внушало Устинье больший страх, чем даже дремучий лес: в лесу она знала, что опасно, а что нет. Если бы не Воята – шагу бы ступить не посмела. Почти все дворы выглядели довольно новыми; Воята рассказал, что десять лет назад здесь прошел сильный пожар и чуть ли не весь конец выгорел. На Ярышевой улице, как говорили, у кого-то уголек из печи выскочил да на солому попал… Устинья содрогалась, воображая эти тыны, объятые пламенем, вот где был истинный огненный ад!

Зато восхитило ее обилие церквей. На одном Людине конце, через который они шли, их насчитывалось восемь или девять: Введения, Вознесения, Якова, Луки, Василия Парийского, Всех Святых, Варвары, Воздвижения, Троицы. Но сильнее всего Устинью поразил Софийский собор – его свинцовые шлемовидные главы на невероятной высоте были видны издалека, возвышаясь над морем тесовых крыш. Так высоко, что казались частью скорее неба, чем земли. Воята сказал, что Софии полтораста лет – построена она не при старом Владимире, крестившем Новгород, а при его внуке, Владимире Ярославиче, и епископе Луке Жидяте. До того Устинья знала только деревянные церкви в Сумежье и Марогоще, любила их старое потемневшее дерево, особенно Николину церковь, где когда-то служил ее отец. Но София новгородская было частью совсем иного мира. Больше всего она напоминала дружину небесных воинов-исполинов – стоящих плечом к плечу богатырей в шлемах, всегда готовых к бою за царствие небесное и за родную землю. От них было невозможно оторвать глаз; без слов они что-то говорили душе, что-то настолько важное, что было не пройти мимо, не прислушавшись, не постаравшись понять. Даже Воята, знакомый с Софией с рождения, при каждой встрече смотрел на нее с волнением и любовью. Глянув на него, Устинья поняла, откуда берется его сила. И не мог быть иным человек, выросший под крылом этих богатырей.

– Собор сам как крепость, – сказал Устинья Воята, знавший здесь каждый камень. – В ней даже хранилище для воды есть, можно в осаде сидеть.

Когда, при князе Владимире и воеводе Добрыне, сюда прибыл первый епископ для Новгорода – грек Иоаким, для жительства и служения он выбрал место, хорошо защищенное самим богом. Поселившийся в окружении язычников Христов служитель нуждался в надежной защите, а в то время здесь был остров между Волховом и двумя-тремя ручьями. Попадали на Владычный двор по мостам, а главный из этих мостов был подъемным. Постройки Владычного двора занимали самую высокую часть острова и на городские дворы смотрели сверху. На самом высоком месте Иоаким Корсунянин возвел церковь в честь его покровителей, Иоакима и Анны, – первый христианский храм Новгорода. Его разобрали через полвека, когда взялись строить каменную Софию. Один ручей засыпали – Воята показал, где он раньше был, – а другой укрыли каменным коробом. Остаток его, ближайшая к устью часть, теперь образовал затоку, и по ней небольшие суда из Волхова подходили почти к самому собору – для них там имелась особая пристань.

Понимая, что Устинье нужно время осмотреться, Воята привел ее до начала литургии, пока народ только тянулся к храму и колокола в проеме над южным входом еще не звонили. Едва они вошли, как Устинью охватило чувство божественного присутствия – оно наполняло храм и вмиг пало на нее теплым облаком. Пораженная и оробевшая, она застыла, и если бы не Воята, державший ее за руку, не посмела бы сделать и шага от входа. Казалось, переступив порог, она очутилась прямо в царствии небесном. Храм был огромен – отойди от входа, и не сыщешь дорогу назад. Многочисленные столпы, целые столпища, делили его на небольшие части, ниоткуда его нельзя было увидеть весь целиком, и это усиливало ощущение его беспредельности. На исполинского Спаса Вседержителя, взиравшего на земной мир из-под купола, Устинья только глянула и тут же опустила голову, крестясь, до ужаса подавленная его огромностью и мощью. Воята сказал, что под куполом, в простенках, изображены восемь пророков, но разглядывать их она не решилась. Даже не глядя вверх, чувствовала, как лежит на ней всевидящий взгляд из-под самого свода небесного.

Все пространство храма было густо заполнено живыми существами. Внизу толпились прихожане, собирающиеся на литургию, а выше, с расписных стен и столпов, на них взирали многочисленные святые. Вид людей, нарисованных в полный рост, так изумил Устинью, что она застыла. У нее рябило в глазах: люди перед ней были как живые, но плоские и неподвижные! Воята не сразу понял, отчего она вдруг вросла в землю, зачарованно глядя на стену, и только потом сообразил: едва ли она когда-нибудь видела изображения людей, само это было в ее глазах чудом. Какая уж роспись в бревенчатых церквях Великославльской волости! Древние святители и цари в роскошных греческих одеяниях, в драгоценных венцах, так ее поразили, что она не находила слов. Все косилась на них: казалось, они и видят ее, и слышат, и могут заговорить.

Прямо поверх изображений или в промежутках между ними виднелись, от пола и до высоты человеческого роста, многочисленные процарапанные кресты, разные значки и знаки.

– Это молитвы, – пояснил Воята. – Кто грамотный, написали. «Господи, спаси и помоги рабу божию такому-то». «О святый Петре, прости и отпусти все, что тебе согрешил, рабу своему Михаилу», – прочел он на стене под изображением апостола Петра. – Благослови, отец Николай!

Молодой священник прошел мимо с кадилом; у него было смеющееся лицо, будто он только что вел какую-то веселую беседу. Проходя, он кивнул Вояте как знакомому, и это подкрепило убежденность Устиньи, что Воята – человек не простой. Родившийся в семье новгородского попа, выросший, воспитанный и обученный под сенью Святой Софии, он в ее глазах был кем-то вроде земного ангела. И даже то, что крестильное его имя был Гавриил, казалось не случайностью, а необходимым признаком его особенной природы, исполненной доброты и духовной силы.

– Вон там моя любимая молитва. – Воята провел Устинью за столпы, к дальней части храма, и показал длинную, многострочную надпись, в ее глазах – скопище неразличимых знаков. А Воята прочел более по памяти:

В подобном месте подобный вожатый был необходим. Устинья цеплялась за локоть Вояты – под взглядами десятков нарисованных святых она совсем растерялась и стала неуклюжей, будто ей приходилось ступать по облакам. Воята, знавший здесь каждый камень, водил ее по храму, показывал изображения пророков. Потом остановился под сводом и указал на еще одного святого:

– Вот он, узнаешь?

Устинья вгляделась, но не поняла, чем этот святой муж отличается от других.

– Ну, погляди как следует?

– Не понимаю. – Устинья растерянно глянула на Вояту.

– Вот же написано: агиос… Агиос – значит святой по-гречески. Агиос Сисиний!

– Ох, это он? Правда?

С наклонного свода на них смотрел святой Сисиний – может, епископ, может, мученик. Но Устинья вся загорелась от радости – этот был тот Сисиний, что грозил лихорадкам и обещал помощь в ее беде. Встреча с ним была добрым знаком – он будто вышел ей навстречу из царствия небесного, услышав, что в нем есть нужда.

К началу службы народу в храме собралось множество, из-за толпы Устинья с Воятой остались за расписным столпом. Воята предлагал ей пройти ближе, но Устинья отказалась: здесь, как бы в укрытии, она чувствовала себя увереннее. Отсюда ей не был виден священник, она лишь слышала красивый низкий голос и не могла отделаться от ощущения, что это говорит сам Господь из облака золотистого света. Воята высился у нее за спиной, и ей казалось, сам небесный воин Гавриил уже привел ее в царствие небесное.

– Святый Боже, святый крепкий, святый сильный, помилуй нас! – пели впереди мужские голоса, пронзая ее душу чувством благоговейного умиления.

Не страх, не радость даже наполняла ее, а только чувство потрясения от близости божества, от пребывания в собственном его доме. В скромных церквях Марогоща или Сумежья такого чувства у нее не было. Она пережила опасности и страхи, она несла груз тяжкой потери, проделала немалый путь в неизведанное, чтобы найти помощь – и попала в то самое золотое царство, где ей любую помощь подадут. И когда низкий голос в золотом сиянии провозглашал: «Чаю воскресения мертвых!» – Устинья ощущала силу, поднимающую мертвых для новой радостной жизни, как мотылек ощущает пламя свечи. Ей виделись ее покойные родители, а где-то рядом с ними Демка – не мертвый, но и не живой. Эта сила вернет его в мир живых раньше, чем восстанут все прочие, теперь Устинья знала это так же твердо, как если бы все уже произошло у нее на глазах.

* * *

После окончания службы Воята вывел Устинью из храма, и она словно очнулась от сна – за порогом Святой Софии шумела обыденная жизнь, и даже воздух здесь был другим. Отвечая ее душе, солнце разогнало утренние облака и залило светом Владычный двор, так что она, псле сумрака храма, прикрыла глаза рукой. Теперь этот, внешний мир казался ей странным – душа еще пребывала там, внутри.

– Ну, пойдем Климяту поищем, – сказал ей Воята. – Вон там, за кельями, наша книгохранильня, он в эту пору здесь должен быть.

Владычный двор был не хуже иного городка. За прошедшие со времен Иоакима двести лет каждый новый епископ пристраивал к старым зданиям свои; пытаясь вписать новые постройки в крепостные стены и берега ручьев, им придавали довольно причудливые очертания. Части Владычного двора за деревянными стенами и порядок их расположения почти не менялся, сохранялись и названия, только обветшалые или сгоревшие здания возводились заново. Здесь же обитал сам владыка со своей дружиной чернецов. Деревянные кельи располагались за собором и уже лет сто назывались Никитскими – в честь епископа Никиты, а рядом с ними каменные – от Иоанна. Чужой человек с трудом нашел бы дорогу к нужному месту, но Воята знал тут каждую конурку. За Святой Софией тянулись улочки, закоулки, теснились бревенчатые и даже каменные строения, и простые, и в два яруса, и деревянная лестница, прилепясь к каменной стене, вела к верхней двери епископских палат, с особым резным крылечком. Могучие клены проливали тень, защищая от солнца, птицы в их ветвях пели, как казалось Устинье, с особым чувством покоя и торжества – будто по мере сил старались в этом святом месте заменить райских птиц. Дальним концом все это упиралось в стену детинца.

Везде сновали чернецы. Когда какой-то из них, спешащий по своим делам, нагонял сзади, Устинья слышала шум особенной походки: быстрый, твердый, широкий мужской шаг – и хлопающая по ногам длинная, как женское платье, ряса. Это напоминало ей об отце, и все тянуло обернуться – не он ли? В детстве Устинья была твердо намерена выйти за священника и стать попадьей, как мать, хоть и понимала, что такого жениха ей только сам Господь и сможет послать: на всю волость попов было только два, один из них – ее отец, а второй, сумежский батюшка Горгоний, старый и женатый. Прошлым летом она уже думала больше об иночестве, чем о замужестве, но, познакомившись с Воятой, невольно вспомнила свое давнее намерение: поповского сына ждала верная дорога в иереи. Однако его достоинства все же не заставили ее передумать, и Устинья не огорчилась, что судьба связала его с Тёмушкой, другой поповской дочерью. Рассказали бы ей хотя бы прошлым летом, что ее долей станет Демка Бесомыга, из всех жителей волости меньше всего похожий на иерея…

Теперь Устинья снова поневоле думала: желая стать попадьей, ей стоило бы приехать сюда. Вон здесь сколько священного чина! Так и мелькают черные рясы. Цепляясь за руку Вояты, она почтительно кланялась каждому встречному; смущаясь, думала, что появление здесь чужой девушки может вызвать чье-то неудовольствие. Но мало кто обращал на нее внимание, церковные и мирские люди только кивали в ответ на приветствие Вояты, иногда обращались к нему с вопросами о делах владыки. Как Воята рассказал по пути от Людина конца, владыка Мартирий, не зная, куда его девать, но не желая отпускать с глаз, взял к себе на службу, так что Воята, несмотря на молодость, был вхож к архиепископу и пользовался его доверием. Но пока Воята не считал нужным беспокоить владыку Мартирия делами Великославльской волости, сперва следовало разобраться в них самим.

Воята повел Устинью к избе за кленами, ближе к крепостной стене – это была епископская книгохранильня. Сам Воята, вместе с братом Кириком, стал часто бывать здесь еще отроком лет десяти, когда отец Тимофей выучил сыновей грамоте и передал для дальнейшего наставления дьякону Климяте. Здесь стояли книгохранительницы – большие прочные лари с нутряными замками, таившие в себе сокровища епископских книг; здесь сидели переписчики, и сюда же к дьякону Климяте прибегали новые отроки, которых он обучал грамоте и службе. Здесь дьякон-книгочий содержал запасы харатьи, иначе кожи, или даже «телятины», чернил, настоянных на обломках старого железа и дубовой либо ольховой коры, красок, разные переплетные снасти. Здесь и писали, и рисовали буквицы, только драгоценные оклады самых дорогих книг изготавливали златокузнецы у себя в мастерских. Оказалось, что над каждой книгой трудится по очереди несколько человек: доброписец выписывает чернилами столбцы, потом статейный писец делал нужные знаки, заставный писец рисовал буквицы и заставки, живописец делал красочные изображения святых.

Впервые увидев дьякона Климяту, Устинья чуть не рассмеялась – так чудно они с Воятой смотрелись вместе. Лет сорока, худощавый, ростом дьякон был своему молодому товарищу только по плечо и напоминал подростка. Красноватое лицо с очень курносым носом было совсем не красиво, жиденькая рыжеватая бородка, жидкие волосы, связанные сзади, поношенная ряска придавали ему вид смиренный до убожества. Но, взглянув ему в глаза, Устинья поняла, что он не так прост. Взгляд серых глаз был твердым, умным, сосредоточенным; в этом человеке имелось некое внутреннее сокровище, объяснявшее уважение, с которым явно относился к нему Воята.

Устинья уже знала: именно дьякон Климята учил Вояту с братьями книгам и обрядам службы, после того как отец дома выучил сыновей грамоте по Псалтыри. Климята у епископа ведал службу книгохранительства, разумел не только русскую грамоту, но и греческую. В последний год Воята обучался у него и греческому языку.

Сейчас здесь, кроме Климяты, был только один чернец, подчищавший что-то на листе харатьи. Увидев в своих владениях Устинью, дьякон сперва так удивился, что не поверил глазам и перекрестился: дескать, вспомнил епископа Илию, коему однажды дьявол явился под видом пригожей девицы. Но Воята его успокоил: это не дьявол, это настоящая девица, поповская дочь, а здесь ищет книжной мудрости. Тогда Климята удивился еще раз: девицы, ищущие мудрости, встречались ему не чаще, пожалуй, чем дьявол…

Устинья охотно осмотрела бы здесь все подробно – и готовые книги, и листы харатьи, и рисованые заставки в виде небывалых зверей и птиц. Но каждый миг промедления мучил ее, хотелось скорее узнать, найдется ли здесь средство помочь Демке.

– Мы с отцом и братом Кириком вчера святых Сисиниев вспоминали, припомнили четверых, – рассказывал Воята. – Мученик Сисиний из Кизика, мученик из Никополя Армянского, из Севастийских воинов, потом архиепископ Константинопольский. Да тот еще диакон римский Сисиний, что с Маркеллом пострадал заодно. Путались изрядно… Но те за веру страдали, врачеванием не занимались, да и дни памяти их с приходом лихорадок в мир не связаны. Который же из них силу имеет бесовок изгонять?

Дьякон Климята призадумался.

– Сдается мне, не те вам нужны. А нужен вам Сисиний, епископ Лаодикийский, что в Диоклетиановы времена жил.

О Диоклетиане слышала даже Устинья – его век прославил многих святых, хоть она и не могла сказать точно, насколько давно был тот век. До Владимира и Добрыни, даже до княгини Ольги, а между сотворением мира и крещением первой русской княгини-христианки Устинье из важных событий было известно только само пришествие Христа двенадцать столетий назад. Нужный Сисиний жил где-то между приходом в мир Христа и правлением Ольги.

– Когда ж его память? – Воята нахмурился, вспоминая. – Мы с отцом и Кирей пятерых насчитали, это уже шестой, выходит?

Не то что Устинья, даже он не припоминал в святцах Сисиния, епископа Лаодикийского.

– Тринадцатого апреля бывает память священномученика Артемона-пресвитера, – пояснил Климята. – В нем о чудотворце Сисинии говорится, хоть отдельного его жития и нет.

– Что же там говорится? – спросила Устинья.

– Достать вам житие прочесть? – Дьякон Климята окинул взглядом большие лари-книгохранильницы, вспоминая, в котором содержатся Минеи за месяц апрель, но посмотрел на растерянную девушку и передумал: – Лучше я вам покороче расскажу.

– Вот-вот, расскажи сам, – попросил Воята, уверенный, что Устинья мало что поймет в писании на славянском языке Кирилла и Мефодия.

– В царствование Диоклетиана великое было на христиан гонение, – начал дьякон Климята. – По всем городам и областям разослал царь своих людей – принуждать христиан приносить жертвы богам еллинским, а кто откажется, того смертию казнить. В Лаодикийскую область отправлен был некий царев муж, комит, именем Патрикий. А в Лаодикии епископом был Сисиний. Узнав, что скоро приедет от царя Патрикий и станет принуждать христиан богам жертвы приносить, Сисиний и с ним Артемон-пресвитер пошли ночью в святилище Артемиды-богини, разломали идолов да сожгли…

При этих словах Устинья мельком вспомнила идол каменный с дедова поля – единственного известного ей языческого бога, хоть и едва ли идол Артемиды был на него похож. Жги его, не жги – толку не будет.

– Вот приехал Патрикий, принес жертвы в капище Аполлона, устроил для народа всякие игрища и объявил свой указ. Пять дней прошло, и отправился Патрикий в храм Артемиды. Приходит – а идолы все разбиты и сожжены. Он спрашивает: кто это сделал? Ему отвечают: епископ Сисиний да пресвитер Артемон. Он спрашивает: где они? Ему отвечают: в церкви затворились, от города в пяти поприщах. И вот садится Патрикий на коня своего и едет к той церкви, желая христиан, в ней собравшихся, всех умертвить, на части мечом рассечь. Оставалось до церкви одно поприще, а Патрикий вдруг занемог: напала на него трясовица великая, всего будто огнем объяло, не мог и на коне усидеть. Пришлось его на носилки положить и нести в ближайший дом, какой там случился. Настала ночь, воины Патрикия сидели со свечами вкруг него, ожидая кончины предводителя своего. А он и говорит:

«Христиане меня прокляли, это их Бог меня мучит».

Воины было отвечали, чтобы уповал на Артемиду, Аполлона и прочих богов, они ему здоровье возвратят, да он им не верил. Поезжайте, говорит, в церковь к епископу Сисинию и скажите: мол, Патрикий, царский посол, говорит, что велик бог христианский! Помолись ему, чтобы он исцелил меня, тогда я сделаю из золота изваяние твое и посреди города поставлю.

Пошли воины в церковь и передали Сисинию, что сказал Патрикий. А тот говорит:

«Не надобно мне твоего золота, а если ты уверуешь в Господа нашего Иисуса Христа, то избудешь недуг свой».

Передали воины его ответ Патрикию, а тот велел сказать:

«Верую в твоего Бога, только бы мне исцелиться».

Помолился о нем епископ Сисиний, и тотчас комит Патрикий сделался здоров…

– Немало еще чудесных и страшных событий было в той повести, – добавил дьякон Климята. – Олень там человеческим голосом говорил, пресвитер Артемон силой веры укротил змей ужасных, что жили в святилище Асклипия… Но коли вам нужно знать, которому Сисинию дана сила лихорадок укрощать, то по всему выходит, это епископ Лаодикийский и есть.

– Да, это он. – Воята переглянулся с Устинье. – Сперва озноб, потом жар – это лихорадка на него и напала.

– Но что же он сделал, Сисиний? – воскликнула Устинья. – Какую он молитву прочел… как он изгнал ту лихорадку? Как он изгоняет их теперь? В молитвах он раны жезлами железными наносит… или только грозит. Взывает к Господу… Как к нему подобраться, чтобы он нашу злодейку из озера Игорева изгнал?

Теперь Воята переглянулся с дьяконом Климятой. Лицо книгохранильника выражало растерянность. Он привык к мысли, что Господни чудеса совершаются по молитвам святых, услышавших молитвы христиан. Но теперь требовалось нечто другое.

Дверь книгохранильни снова отворилась, вошел рослый худой чернец средних лет, скорее молодой, чем зрелый – всем, кроме Устиньи, знакомый здесь епископский келейник.

– Бог помочь, брат Климята!

– И тебе, брат Аполинар.

– Воята, я за тобой. И за девицей. – Брат Аполинар с невольным любопытством воззрился на Устинью. – Владыка вас видеть желает.