Глава 5

– Это что за святая неведомая у вас в волости объявилась?

Владыка Мартирий смотрел на своих гостей в выразительном изумлении. Гости – Устинья и Куприян – были ошарашены и смущены, внезапно, будто шальным вихрем, занесенные прямо в палаты ариепископа. Они даже не удивились тому, что на следующее утро после их приезда в Новгород владыка уже знает и о них, и о деве на Гробовище. Зато Воята, в этих палатах бывающий почти каждый день, был не столько смущен, сколько удивлен.

– Твой отец у меня был, – пояснил владыка, понимая его чувства. – Сказал, тоже поначалу за бредни принял, а к утру решил, что надобно довести. В Великославльской волости – неведомая никому святая? Да еще и бесовка к тому же? Иродиада? Что все сие значит? Кто из вас ее видел?

Воята настойчиво закивал Куприяну – отвечай.

– Я, владыка, сам ее видел во всех видах, – прокашлявшись, выдавил Куприян.

Как ни был он храбр в битвах с темным светом, а глава всего Христова воинства Северной Руси подавлял его одним своим присутствием. Владыка не выглядел грозным: чуть старше пятидесяти лет, немного выше среднего роста, худощавый, прямой станом, со светло-русыми волосами и бородой, с большими глазами, он источал едва приметное сияние; казалось, в каждой тонкий морщинке на высоком лбу заключена мудрость целой книги. В нем ощущалась и строгость, и милосердие, но в первую очередь – пытливый ум. И этот ум сейчас требовал ответа.

– Явилась… за неделю или больше до Яр… до Егория Вешнего, – начал рассказывать Куприян. – Озеро у нас в волости, Игоревым зовется. И вынесло из озера домовину дубовую, а в ней деву чудной красоты. Как живая была, а только не живая. У нас же перед тем, как ты ведаешь, – Куприян метнул взгляд на Вояту, – последний поп, отец Касьян сумежский, сгинул безвестно, остались наши два храма без пения, а волость без попов. Невесть откуда взялся на озере идол каменный, – Куприян опустил глаза, чтобы проницательный взор владыки не прочел в них истину о появлении идола, – народ в смущение пришел. Весна – вышли из воды лихорадки, много по волости появилось недужных. Стала людям во сне являться дева, называлась Евталией, говорила, де за смерть безвинную Господь ее прославил. Сулила исцеление, если кто будет молиться возле домовины и песок оттуда брать. Бабы молились, песок брали, своих детей лечили.

– Вы и часовню ей возвели?

– Велела она – возвели. Да только обманщицей она оказалась. Манила к себе людей, завлекала на гибель. Научила каменный круг в лесу разрушить – оттуда упыри и полезли. А в Купальский вечер и явила себя – чуть не сотню человек сразу трясавица охватила. Не ведаю, сколько из них живы нынче. Бесовка она, имя ей – Плясея.

– Плясея? – в изумлении повторил Мартирий. – Откуда такая взялась? Не видал я ни в одной книге святой…

– Ох, батюшка! – Куприян, как ни был смущен, с трудом удержал улыбку. Он видел, что перед ним человек, сведущий в священных книгах, но откуда же ему знать бесов, известных всякой деревенской бабке? Их, лихорадок, неистовое множество. Они ходят не менее чем по три, чаще – по семь или двенадцать, а всего их, говорят, семьдесят семь. Есть такие, кто всем ведомы – Ледея, Огнея, Ломея, Гнетея, Хрипуша, Пухлея, Желтея… Другие такие имена носят, что только бесам и впору: Киза, Орыхта, Косилея, Оледия, Кузлея, Горея, Кулея, Чудея, Хлудея, Гадея… Стыдно перед тобой и называть их. А самая над ними старшая – Плясея, она – страшительная Невея, что значит – Неведомая. Говорят, стоит она на цепи и перебивает по семнадцать цепей всяк день и всяку ночь.

– В молитвах святому Сисинию называет она себя Иродиадой, Иродовой дщерью, – сказал Климята.

– Оттого и злоба ее неуемна, – кивнул Куприян, – и прощения ей нет, и только одного она хочет – по земле бродить, род людской губить.

Воята тайком окинул взглядом палату: здесь были и Гостята, второй писец, и Аполинар-келейник. Знали бы они, что Куприян у себя в волости – почти то же, что владыка Мартирий в Новгороде, только по своей, волховской части. Кому как не ему знать по именам все семьдесят семь лихорадок! Церковные мужи знают, вестимо, повесть о гибели Иоанна Крестителя, но не могут взять в толк, как его убийцы превратились в озерных бесов, живущих в лесных и болотных краях на восток от Новгорода. Как бы Куприяну владыка не назначил покаяние только за эти знания! Судя по тревоге на лице Устиньи, она тоже об этом думала.

– Но откуда вам ведомо, что ваша бесовка – это Иродиада? – задал вопрос владыка. – Иродиада давным-давно в пекло отправилась…

– Вот там она и сидит на цепи! – подхватил Куприян. – А как перервет цепь – вылазит опять в белый свет, людей губить, злобу свою тешить! Сатана ее посылает род людской мучить.

– Откуда вам знать? Ни в каких книгах такого не написано!

– Евталия сказала. Покойница.

– Сама та бесовка?

– Н-нет, влыдыка, – решилась подать голос Устинья, и мужчины в палате повернулись к ней.

Никто не ждал, что девушка посмеет вмешаться в беседу, да Устинья и сама не ожидала. Но после того как ей на рассвете явилась настоящая Евталия, Устинья несла ответ за ее честь и не могла позволить, чтобы невинную женщину путали с бесовкой.

При взгляде на Устинью лицо владыки несколько смягчилось.

– Рассказывай, девица. Не бойся.

– Я говорила с ней… на заре. Я молилась за нее… с самой весны. Миколка монастырский, мудрый человек, меня молитве научил, чтобы душа ее на Божий суд пошла. Я не знала, кто она, но молилась за нее всякий день, поутру и вечером, и во всякое время. Я только имя ее и знала, которым бесовка называлась, а вот Господь услышал – за настоящую Евталию молитвы мои принял. И я видела, как на воду светлый луч пал, а в нем был отрок, прекрасный видом… с белыми крыльями… – совсем смутившись, добавила Устинья и, ища поддержки, глянула на Вояту. – И он руку к воде протянул, и она вышла со дна – дева с золотыми косами. Сказала, что она – Евталия, гречанка из Царьграда, что ее бесовка по злобе погубила, что трижды по девяносто лет она на дне лежала, а теперь по молитве призвана на суд Божий. Она и назвала мне имя. Сказала, у той бесовки имен великое множество, что веками она по миру бродит, людей губит. Даже царь Соломон…

– Что?

– Нет, это мне… сама не знаю, что говорю, – смутилась Устинья. – Сон привиделся… да я не помню.

Матери Агнии она могла рассказать сон, как царь на троне зеленого камня беседовал с какой-то бесовкой, закутанной в грязные волосы, но перед архиепископом повторять это не решилась. К тому же ответы бесовки она забыла начисто.

Зато вспомнила те три вопроса, которые царь ей задавал. «Как твое имя? Что ты делаешь людям?» И третий, последниий: «Какому из ангелов ты покоряешься?» Ибо мудрость Божия так велика, что на каждую бесовку он накинул крепкую узду и дал держать ее надежным рукам.

Владыка Мартирий выслушал их молча, только брови его поднимались все выше и выше.

– Это кто же тебе явился… Ангел Господень?

– Не знаю, господин. Прежде я не видала их.

– Архангел… Гавриил? – Владыка взглянул на Вояту, чье крестильное имя было Гавриил. – Добрый вестник?

– «И говорит ему: истинно, истинно говорю вам: отныне будете видеть небо отверстым и Ангелов Божиих восходящих и нисходящих к Сыну Человеческому…»[26] – ошарашенно пробормотал дьякон Климята.

– Тебе лучше знать, господин. И она сказала, что изгнать Плясею-Иродиаду из наших краев может только святой Сисиний. Тот, что исцелил…

– Комита Патрикия, – подсказал дьякон Климята, изумленный не менее прочих. – При Диоклетиане.

Владыка мягким шагом прошелся по палате – так ему было удобнее размышлять.

– Иродиада… Началось все дело с похотливых помыслов. Воспылала царь Ирод нечистой страстью к снохе своей Иродиаде, жене брата его Филиппа, и взял ее себе в жены. Видно, нелегко ему было такое сотворить, да больно великая страсть им овладела… по дьявола наущению. А где страсть любовная, там и жар, и недуг.

«Говорят же – любовная лихорадка», – мысленно отметил Воята.

«То-то для приворота любовного такие травы бабки используют, что тошноту и тоску утробную вызывают», – подумал Куприян.

– Иоанн Креститель Ирода обличал, говорил: не должно тебе иметь жену брата твоего! Давай-ка, прочти! – Владыка глянул на Вояту и кивнул ему на стол, где лежало Евангелие.

Воята подошел, перекрестился на знакомую книгу, осторожно и почтительно, с привычной ловкостью поднял крышку, просмотрел кожаные листы и скоро нашел нужное место.

– «Иродиада же, злобясь на него, желала убить его; но не могла.

Ибо Ирод боялся Иоанна, зная, что он муж праведный и святой, и берег его; многое делал, слушаясь его, и с удовольствием слушал его.

Настал удобный день, когда Ирод, по случаю дня рождения своего, делал пир вельможам своим, тысяченачальникам и старейшинам Галилейским, – дочь Иродиады вошла, плясала и угодила Ироду и возлежавшим с ним; царь сказал девице: проси у меня, чего хочешь, и дам тебе; и клялся ей: чего ни попросишь у меня, дам тебе, даже до половины моего царства.

Она вышла и спросила у матери своей: чего просить? Та отвечала: головы Иоанна Крестителя.

И она тотчас пошла с поспешностью к царю и просила, говоря: хочу, чтобы ты дал мне теперь же на блюде голову Иоанна Крестителя.

Царь опечалился, но ради клятвы и возлежавших с ним не захотел отказать ей.

И тотчас, послав оруженосца, царь повелел принести голову его.

Он пошел, отсек ему голову в темнице, и принес голову его на блюде, и отдал ее девице, а девица отдала ее матери своей[27]…»

– Э, так их там две было, злодейки! – шепнул Куприян племяннице. – Мать да дочь!

– Так это не Иродиада плясала? – шепнула Устинья.

– Плясала ее дочь, – пояснил Воята, закрыв книгу и возвращаясь к ним. – Писано где-то, что ее звали Соломия.

– У Иосифа Флавия, – подсказал Климята.

– Почему же тогда Плясея – Иродиада?

Воята только двинул бровями: кто же ее знает?

– А эта Соломия, ее дочь, – она тоже среди лихорадок? – шепнула Устинья дядьке.

– Такой не припомню, – озадаченно ответил Куприян. – Может, она теперь по-другому зовется. Стихия или Хихия…

– Кого же еще Сатана и станет посылать род людской мучить, как не Иродову дщерь, первых христиан гонителя, Иоанна Пророка погубителя? – вставил негромко брат Аполинар.

– В писаниях такого нету. – Климята мотнул головой. – Бабьи сказки это.

– Ересь эта от греков и болгар тянется, – с досадой сказал владыка Мартирий. – От Еремии, попа болгарского, еретика[28], эти басни. Это он выдумал: мол, сидел святой Сисиний на горе Синай, видел семь ангелов, из моря исходящих, и ангела Сихаила именуема, и те семь ангелов семь свещ держаща, семь ножей остряща… Многих неразумных теми баснями соблазнил, даже и попов. В житиях ни одного Сисиния такого нет, и в Писании про Михаила и прочих архангелов нигде не указано, чтобы шли они по морю да встречали трясовиц. Все это басни еретеические – такие молитвы! Будто бы семь трясовиц – дщери Иродовы, но о таком ни евангелисты, ни один из соборов святых отцов не писал! В Писании не семь, не двенадцати, не сорок дочерей Иродовых не упомянуты, но только одна, и та – не Ирода, а брата его Филиппа. Еремия, презвитер болгарский, до того изоврался, выходило у него, будто бы патриарх константинопольский Сисиний с трясовицами ратился. Тот патриарх сам послание писал, обличал эти враки вредоумные. Триста лет минуло, а враки те еще живы!

Возражать ему, конечно, никто и не думал; окончательно запутавшись, все выжидательно уставились на владыку.

– Хотите-то вы чего? – ответил Мартирий, оглядев обращенные к нему лица.

– Научи, владыка, как изгнать-то ее, бесовку, будь она хоть Иродиада, хоть Соломия, – попросил Куприян. – Человека живого, другую душу христианскую, она взамен той Евталии полонила. Зятя моего нареченного. Знаем мы, что святой Сисиний помогает – как добраться до него? А то как бы не запустела вся наша волость.

– У вас больше пения нет – можно в Новгороде молебен заказать к святому Сисинию, – подсказал дьякон Климята. – Поп Тимофей отслужил бы у Троицы. А, Воята? Попросишь родителя?

– Я попрошу… А не лучше ли будет… – Воята смущенно запнулся. – Как ты рассудишь, владыка… Может, лучше кого из иереев в Сумежье послать и там, у Власия, отслужить? Попов там нет, а церкви-то есть. Три дня дороги… за неделю обернуться… Я бы проводил… если позволишь.

– Помоги нам, влыдыка! – взмолилась Устинья, глядя в задумчивое лицо архиепископа. – Не дай душе крещеной сгинуть! Отпусти с нами Вояту – он нам лучше всякого богатыря поможет.

Владыка Мартирий посмотрел на Устинью и вздохнул:

– Как же я тебе не помогу, девица, когда тебе сам ангел Господень явился? Помогу, как сумею. А как… Обождите. Надобно сие дело как следует обдумать…

* * *

Отпущенные владыкой восвояси, Воята с Устиньей и Куприяном до вечера толковали про Иродово семейство. У знахаря с его племянницей лишь раз в неделю была возможность слушать в Сумежье, как читают из Евангелия, и то – до пропажи отца Касьяна, и повесть об отсечении головы Иоанна Предтечи они представляли себе смутно. В Новгороде Воята растолковал им подробно, но дело не сильно-то прояснилось. Особенную путаницу вносило то, что в дело были замешаны две женщины, а не одна – мать и дочь.

– Выходит, Ирод женился на своей снохе, когда у нее уже была дочь взрослая? – рассуждала Устинья. – Не маленькая же девчонка там на пиру плясала!

– Истовое слово!

Воята бросил взгляд на Куприяна: двое мужчин хорошо понимали, что не детские пляски могли привести в такой восторг царя и его гостей, избалованных разными зрелищами и пресыщенных любовными играми, чтобы Ирод в награду был готов отдать даже половину царства. Пусть даже и был в тот час, статочно, пьян вусмерть.

– Уж верно, она по годам… невеста была, – поддержал Куприян. – И красою, и умением, видать… по-царски одарена.

– В храме Артемиды обучена, – добавил Воята, вспомнив погром в капище, учиненный епископом Сисинием и другом его, святым Артемоном.

– Вот еще за тот храм Артемида озлобилась и подучила девку Иоанну отомстить! – вставила от печи Нилка.

– Оно… после было, – сообразил Воята. – Диоклетиан же после Иисуса с Иоанном жил… лет на триста.

– Обое рябое! – Куприян махнул рукой.

В таких баснословных временах, казалось, время могло идти и вперед, и назад, как вода в Волхове по воле его грозного владыки – Ящера.

– Стало быть, мать ее, Иродиада, была женщина в годах! – Устинья все держалась своей мысли. – С чего же Ирод ее так полюбил, что брата родного опозорил?

– Так она же чародейка была! – Матушка Олфимья легко разрешила это затруднение. – Ирода-царя она приворожила, корнями обвела, зельями опоила, чтобы на себе женить. Вы не знаете, какие по этому делу есть искусницы, эх! Вот, матушка Кирица рассказывала, была у них на Черницыной улице одна вдова, и не первой молодости, и не сказать чтобы собой хороша…

Воята поморщился, опасаясь, что сейчас дело потонет в ворохе сплетен, Куприян переменился в лице, вспомнив свои давние неудачи с приворотной ворожбой; Устинья с невольным опасением взглянула на дядьку. Заметив недовольство слушателей, попадья вернулась к прежнему.

– А дочь ее, Соломия, в мать пошла – нечистый ее пляскам обучил прельстительным. За все то Господь их и покарал. Как пошли они в ад, там сатане на службу поступили. И по той службе посылает он их в белый свет – народ губить и мучить.

– Но если плясками дочь отличалась, почему же Плясея – ее мать?

– Может, мать и научила ее? – предположил Воята. – Может, Иродиада в юности в плясках искусна была, а как постарела, дочь обучила да пустила Ирода обольщать?

Ясно было, что истины в том древнем деле уже не доискаться. Образы матери Иродиады и дочери Соломии сливались в один – молодой и зрелый, коварный и обольстительный. Устинья хмурилась: ей рисовалась некая ведьма, единая в двух лицах и телах, двухголовое чудище, меняющее облик, то растекающееся на два тела, то сливающееся в одно. Бесовка, что сказать! И эту бесовку она ненавидела, как никого и никогда – мерзавка отняла у нее Демку и пыталась его сгубить. Царя Ирода ей, вишь, мало! До кузнецов простых деревенских доплясалась! Но, как ни странно, Устинья не чувствовала страха или робости перед такой противницей. Да пусть за Иродиадой вся сатанинская сила – за собой Устинья ощущала не уступающую тому мощь. Ощущение близости божественной силы, пережитое в Святой Софии, и сейчас не покидало ее. Для Иродиады Демка – только забава, один из тысяч погубленных ею мужчин, прельщенных ее нечистой красой, а для нее, Устиньи, он единственная судьба. И он не будет лежать на дне озерном трижды по девяносто лет, одолеваемый хороводом трясавиц!

Куприян тоже сидел хмурый: в идольские времена образ матери и дочери, двух разных и в то же время единых, тоже был почитаем. Древняя Мокошь и дочь ее Жива… Две небесных оленихи… две Рожаницы, которым и сейчас еще в Великославльской волости ставят трапезы по пятницам, хоть и называют их порой Богородицей и дочерью ее Параскевой. Мария и Параскева на небе, Иродиада и Соломия в аду… Мать и дочь, прельстившие Ирода и сгубившие Иоанна, в мыслях Куприян приобретали огромную силу и власть, только власть эта была опрокинута с неба в глубокие черные бездны ада. И если в Царствии Божием есть Богородица, царица небесная, то, быть может, и в аду у престола Сатаны есть своя владычица… царица зла? Но, как ни мало Куприян был сведущ в Писании, эту мысль он счел еретической и поскорее отогнал, никому о ней не сказав.

Разошлись спать, чувствуя, что обсуждение не столько прояснило дело, сколько запутало. Вояте той ночью приснилась Соломия – очень молодая вертлявая девка, смуглая, с тонкими руками и ногами, гибкая как змея, с гривой черных волос, с огромными черными глазами. Одетая почти только в золотые украшения, она внушала и влечение, и отвращение; борьба того и другого во сне была досадна, постыдна, Воята просыпался, вставал умываться, крестился, повторял молитву «от бесовского соблазна», которую как раз недавно толковал с ним по-гречески Климята. И думал невольно: если Тёмушка, которую он тоже поначалу принимал за бесовку, оказалась бы такой, как Соломия… стал бы он бороться за нее с лешим и змеем озерным? А если бы стал – не погубил бы тем и самого себя?