Глава 6

Провожая гостей, архиепископ Мартирий посоветовал Устинье сходить в церковь Спаса Преображения и помолиться перед образом Пречистой Богородицы: та уже немало чудес совершила. Воодушевленная литургией у Святой Софии и беседой с владыкой, Устинья жаждала повидать другие новгородские святыни, и утром Воята повел ее на Ильину улицу. Путь был неблизкий: сперва по длинной Пробойной улице вдоль могучего Волхова к мосту, где Воята не раз сходился в драке с парнями Торговой стороны, на саму Торговую сторону, через Торг, в который с другого конца упиралась Ильина улица и тянулась через Славенский конец.

– Знаю, почему владыка тебе Богородицу посоветовал, – улыбаясь, сказал Воята, когда они вышли за ворота. – Я, когда со змеем в Дивном озере беседовал, – он понизил голос, оглядевшись, не слышит ли их кто, – рассказал ему про владыку Илию, нашего, новгородского…

– Змею рассказывал? – Изумленная Устинья остановилась и повернулась к нему.

– Ну, да. – Воята еще раз огляделся, не желая в родном городе прослыть змееборцем. – Он ведь, хоть и в образе змея огромного жил, сам-то был бес простой. Епископ Илия на таком же в Ерусалим летал, и пришлось тому бесу в коня оборотиться… Но я сейчас не о том. Было раз… лет тридцать назад, когда у Троицы служил дед мой по отцу, Василий Воиславич, первый в нашем роду иерей. Пришел к Новгороду суздальский князь Андрей с ратью великой. Привел с собой других князей, Романа и Мстислава, и полочан, и торопчан, и смолян.

– Из-за чего же была та рать?

– Прогнали новгородцы князя Святослава, был им любезнее князь Роман, из Киева. А Святослав других на помощь позвал, не знаю, родня они ему были, видать. Осадили все те князья Новгород. Полков у них было видимо-невидимо, и новгородцы, видя такую беду, храбро бились, но духом упали. Только на бога надеялись и на молитвы своего владыки, Илии. И вот на третью ночь, как стоял он на молитве, услышал вдруг голос: ступай, мол, Илия, в церковь Господа Ииисуса Христа на Ильине улице, возьми образ Пречистой Богородицы да вынеси его на стены городские. Тогда, мол, увидишь, что будет…

Устинья снова остановилась; слова «увидишь, что будет», обещавшие нечто чудесное, взволновали ее и заставили сосредоточиться на рассказе. Воята тоже остановился. Подавляя улыбку, подумал мельком: ну я и чудак, что красивой девице посреди улицы про Господни чудеса толкую!

– Утром пошел владыка Илия в Святую Софию и стал там молебное пение совершать, а протодиакона с клиром послал на Ильину улицу, велев принести ему ту икону. Те пришли, поклонились ей, хотели взять – а не могут, не двигается она с места. Тогда сам владыка отправился в Спасову церковь, пал там перед иконой, стал молить пощадить люд новгородский и милость явить. И вот вдруг икона с места двинулась сама собой. Взял ее владыка Илия и принес на стены, обратил лицом к врагам. А те князья уже хотели на приступ идти, тучу стрел разом пускали. И попала одна стрела в образ Богоматери, и повернулась она лицом к Новгороду, а из глаз у нее слезы полились. Стал тогда Илия слезы ее в свою фелонь собирать, а народу сказал: вот, мол, преславное чудо! То нам знамение, что Царица Небесная молится со слезами Сыну своему о нашем избавлении. А на врагов внезапно страх ужасный напал, покрыла их тьма, и стали они сами друг друга убивать. Новгородцы ворота отворили, вышли с оружием, одних мечами посекли, других в полон взяли и победили всех. А икона после того в Спасову церковь воротилась.

Устинья так и видела, как икона, без всякой поддержки, сама идет по этим вот улицам, возвращаясь после битвы к себе в дом, словно воин-избавитель, а народ вокруг кричит, приветствуя и благодаря ее.

– Ну, понимаешь? Видишь знакомое что-то?

– Нет, – честно призналась Устинья. – Что же я увижу знакомое – я той Богородицы не видела еще.

– О, звонят! – Воята поднял голову. – Это у Спаса как раз. Сейчас увидишь. Идем. – Воята взял Устинья за локоть и повел дальше по улице. – Я когда у вас в Сумежье жил, у бабы Параскевы, она мне предание одно рассказывала – про литву.

– Про литву?

Устинья чуть не подпрыгнула, вспомнив темные фигуры со свернутыми назад лицами, что шли мимо нее через темный бор. За всем дальнейшим она ту жуткую ночь уже и подзабыла, все ее мысли были с Демкой.

– Наверняка и ты то предание слышала, как литва в болоте утонула и сама себя перебила? Что жила близ святого источника дева, святая Анастасия, и попросила она Богородицу о помощи, чтобы прогнала литву. И тогда пала на литву тьма, объял ужас и безумие, и увидели они врагов друг в друге. Богоматерь то чудо сотворила, она и снова поможет. Ты ее попроси.

– Разве у источника святая Анастасия жила? – усомнилась Устинья. – У нас говорят, Евталия… Или Талица. И она была… женою не то Стремила-богатыря, не то самого Игоря.

– Может, так. Мне Параскева много всякого рассказывала, мог и я перепутать. Но литва же ослепла и сама в болото убежала, так? Точно как суздальцы да смоляне. Богоматерь такое чудо сотворяет, если кто ей мил. Ты проси ее, она поможет.

Судя по лицу Устиньи, ей казалось, что она уже в царствии небесном и любая просьба ее немедленно дойдет до слуха Господа Вседержителя.

После службы Воята не смог проводить Устинью обратно – ему нужно было спешить на Владычный двор. Вместе они перешли мост на Софийскую сторону, Воята вывел Устинья на длинную Пробойную улицу и показал: ступай прямо и прямо, пока не увидишь Рядятину улицу, уже знакомую. Устинья заверила, что от угла дойдет до Тимофеева двора и сама, не малое дитя, – и Воята с ней распрощался. В палаты владыки он явился не вполне выспавшийся, но, как всегда, полный усердия читать грамоты, писать послания и разбирать прочие дела по епархии. Но о бесах Игорева озера владыка Мартирий тоже не забыл.

– А что, у них в волости совсем никого из иереев не осталось? – спросил он среди дня.

– Отец Ефросин остался, инок, при Усть-Хвойском монастыре живет. Он старенький совсем, ему уж лет девяносто. – Воята не знал, сколько лет отцу Ефросину, но хорошо помнил седенького, словно невесомого старичка с доброй улыбкой.

– Сможет он молебен отслужить?

– В монастыре служит.

– Далеко там?

– От Сумежья до монастыря один день пути.

Владыка Мартирий только кивнул и ничего не сказал. Однако по лицу владыки Воята видел: какое-то решение тот принял.

* * *

– Что? – Воята в изумлении подался вперед и схватил Устинью за руки.

– Она сказала, ее Марьица зовут, – повторила Устинья, думая, что Воята просто не расслышал. – Крестница твоя. Тебе кланяться велела. Постой! – Устинья сама сообразила, какая здесь несуразность. – Когда ж ты успел бы ее крестным стать – ей на вид… ну, лет четырнадцать… пятнадцать… Может, она сказала, крестная сестра? Кума?

– Какова она из себя?

– Ох, красивая такая! Коса гладкая, длинная, светло-русая, глаза небесные, румянец зарей, улыбка такая ясная! Сама невелика, а вся такая ладная! Беленькая, опрятная. Не налюбуешься.

– Нет… – ошарашенно пробормотал Воята. – Не кума. Крестница и есть.

Расставшись утром с Воятой на Пробойной улице, Устинья прошла совсем немного, как вдруг ее приветливо окликнула незнакомая девушка.

– Дай тебе Бог добра, Устяша!

– Будь здорова и ты… – с удивлением ответила Устинья, не зная, каким именем назвать встречную.

Удивление ее было двоякого рода: ее знакомцев в Новгороде можно было по пальцам пересчитать, и хотя среди них имелся сам владыка-архиепископ, молоденькой девушки в опрятном голубом навершнике среди них не было. И в то же время лицо ее казалось не просто знакомым, а даже родным.

– Я Марьица, – назвалась девушка и улыбнулась. – Дело у меня к тебе. Велено мне кое-что рассказать. И подарочек передать.

– Подарочек? – Устинья еще сильнее удивилась. – От кого?

Вместо ответа девушка протянула ей на ладони что-то маленькое. Устинья вгляделась: это была литая из меди иконка, в длину как два верхних сустава ее пальца, в ширину – один. На иконке были вылиты две фигуры с нимбами вокруг голов, обращенные одна к другой, будто беседуют; не слишком ясный рисунок позволял различить, что у одного за спиной большие крылья, а руками он касается рук другого, преклонившего перед ним колени, а может, что-то ему передает. Новенькая, ярко начищенная иконка сияла, как будто была из красного золота.

– Что это? – Устинья подняла глаза на Марьицу. – Мне? От кого? Владыка…

Естественно было подумать, что иконку ей посылает владыка Мартирий. Но почему через незнакомую девушку? Архиепископ – чернец, у него не может быть дочери…

– Это иконка малая, а на ней ангел Сихаил перед святым Сисинием. В ней сила тех двух воинов святых, что имеют от Бога власть любой недуг зловредный одолеть и лихорадок отогнать, даже и самую из них злобную.

– Ангел Сихаил? – повторила Устинья. Она помнила, как это имя упоминала в заговоре Марина, но такого она не знала, а Воята сказал, что это на самом деле Михаил. – Разве такой есть? Только Михаил – Архангел, а еще Гавриил, Рафаил…

– Ангелов, Устяша, суть неисчислимое множество, – улыбнулась Марьица. – Есть ангел дома, имя его Афемеил. Если поставить крест в доме своем и написать имя его, и он от тебя отгонит всякого злого и нечистого духа. Есть ангел сна, имя его Иоил. Напиши его имя на листе и положи к больному, и будет спать. Ангел Рагуил заботится об овцах, ягнятах и прочем скоте. Мелхиседек охраняет реки и колодцы: призывая его, можно брать воду ночью и не опасаться колдовства, но прежде трижды скажи: «Глас Господа над водами». Есть свой ангел у победы и радости, зовется он Агатоил. Напиши имя его и носи при себе, и тогда победишь в суде соперников своих. Есть ангел, имеющий власть над громом и градом, его имя Флоготеил. Когда гремит гром, сверкает молния или сыплется град, призывай его, и он спасет тебя. Спящего человека во сне оберегает ангел Фармахаил. Есть ангел над миром во дни и ночи, зовется он Сарисаил, он охраняет путников. Есть ангел, имеющий власть над больными и страдающими, по имени Эхтрусаил. И Сихаил – ангел, имеющий власть над лихорадками. Напиши имя его и носи, и не коснется тебя никакая немощь.

Устинья смотрела на Марьицу, онемев от изумления. Нежный девичий голос ровно и уверенно говорил такое, чего не знали даже умудренные седые иереи. Откуда об ангеле, одном из неисчислимого множества, могла знать молоденькая девушка?

– Но… написать… – Устинья растерялась. – Грамоте я не учена…

– Я написала для тебя. – Марьица вложила ей в руку медную иконку, а потом небольшую, свернутую полоску бересты, шириной в два пальца. – И расскажу тебе, откуда у святого Сисиния эта сила. В царствие Траяна царя была одна женщина по имени Мелетина, родила она шестерых детей – нечестивая бесовка Гилу, грязная Гилу с волосами до пят, с пламенеющими очами, забрала их. И снова во чреве зачала Мелетина, и пришла в место, зовущееся Халкопратии, и, построила высокую башню, оковала ее и запечатала свинцом, и взяла с собой двенадцать прислужниц. И, войдя в башню, родила там дитя. Однажды святые братья Сисиний, Синий и Синодор приехали навестить свою сестру и, стоя у башни, закричали ей: «Открой нам, сестра Мелетина!» Она же отвечала им: «Я родила дитя и боюсь открыть дверь». Они же упорствовали: «Открой нам, ведь мы – Божьи посланцы и храним божественные таинства». Стояли они у ворот, кони их звенели уздечками. Тогда она им открыла, и Божьи святые вошли. Тогда-то нечистая Гилу, засмеявшись, обернулась мухой, вошла внутрь и в полуночный час умертвила младенца. Мелетина горько зарыдала, говоря: «О, Сисиний, Синий и Синодор, что же вы наделали! Не говорила ли я вам, что родила дитя и боюсь открывать? Пришла скверная и убила его!» Тогда святые сотворили молитву Богу, и спустился ангел Сихаил с небес, и сказал им: «Услышана Богом ваша мольба, ищите ее в краях Ливанских». Тогда святые сказали своей сестре: «Не печалься, сестра Мелетина, мы именем Бога станем охотниками и изловим ее». Тут они сели на коней и поскакали за нечистой Гилу. Она же, видя святых позади себя, бросилась к морю, но погнали своих коней святые и настигли ее на морском берегу. Схватил ее святой Сисиний за бок, пригвоздил к земле посохом железным, стал избивать жезлом железным, приговаривая: «Не вырвешься из наших рук, пока не вернешь семерых детей Мелетины живыми, как забрала». Она сказала ему: «Если ты сможешь вернуть материнское молоко, которым вскормлен, тогда и я отдам тебе семерых детей Мелетины». Тогда Божий святой Сисиний воззвал к Богу со словами: «Господи, ты сказал, что нет ничего невозможного перед Господом, яви же мне сейчас твою благость, чтобы все знали имя твое, что ты единый Бог». И тотчас же Божий святой Сисиний изрыгнул материнское молоко на ладонь и говорит: «Вот материнское мое молоко, изрыгни теперь семерых детей Мелетины». И тотчас изрыгнула она семерых детей Мелетины. И весь город восславил Бога, сотворившего чудо через своих святых…

По мере этого рассказа глаза Устиньи раскрывались все шире и шире. Сердце билось, пробирала дрожь – перед ней будто растворилась даль времен. Девичий голос рассказыала ей как раз о том, о чем она сильнее всего хотела знать. И пусть Демка ей вовсе не сын…

– Понимаешь? – сказала Марьица. – Святой Сисиний принудил бесовку вернуть детей живыми. И твоего… Того человека, что тебе дорог, он из бесовских лап вырвет живым. Пусть он сии обереги носит – и убежит она за триста поприщ, и больше к нему не подступится вовек.

– Где же ты мудрость такую превзошла? – пробормотала Устинья, не зная, можно ли верить. И не мерещится ли ей эта Марьица, приятная собой, будто ангел.

– Теперь это и твоя мудрость, – улыбнулась Марьица. – И помни – бесы лживы, речам их хвастливым веры не давай. Прощай. Кланяйся Вояте – от крестницы его.

– Благо тебе будь, Марьица, – пробормотала Устинья, держа в ладонях два маленьких, но очень ценных дара.

Марьица тепло улыбнулась ей и пошла дальше. Устинья обернулась – Марьица удалялась легким шагом, длинная коса покачивалась на спине… Моргнула – и вот уже нет на улице между тынами русоволосой Марьицы. Кем же к ней была послана эту премудрая дева?

– Кто она? – спросила Устинья у Вояты, когда вечером они встретились в Тимофеевой избе: уж он-то знает, кто его крестница. – Она… от владыки?

Устинья уже сообразила: ведь и владыка не родился чернецом, он мог до пострижения иметь семью и дочь. Или племянницу какую…

– От владыки, – с непонятным выражением: сразу и да, и вовсе нет! – ответил Воята. – Царя Небесного. Но что там в грамоте? Ты открывала?

– Открывала, да я читать-то не умею.

– Дашь мне посмотреть?

– Для того тебя и жду! – Устинья протянула Вояте свернутую трубочку бересты, перевязанную тонким шелковым шнуром.

Перекрестившись, дрожащими руками Воята развязал шнур и расправил грамоту. Увидел надпись из трех строк, сделанную красиво, ровно выписанными буквами. От волнения сердце обрывалось – он-то понимал, откуда это послание пришло на самом деле.

– Ну, что там?

– «Иисус Христос… Ника» – начал читать Воята. – И распятие… «Ника» – это по-гречески «побеждает», – пояснил он для Устиньи, – то есть «Иисус Христос побеждает»[29]. – «Сихаил Сихаил Сихаил» – это первая строка. Потом «Ангел Ангел Ангел». А внизу – «Дамиан Дамиан Дамиан»…

Оба они сперва растерялись, не поняв последних слов, но через несколько мгновений до Устиньи дошло.

– Это же про Демку! Это его имя. Оберег для него назначен.

– Верно! – вставила матушка Олфимья. – Кто при себе имеет имя ангела Господня, на бересте или на коже начертанное, того оно хранит и всякое зло отгоняет. Даже пусть тот человек в грамоте и ступить не умеет, лишь бы при себе держал.

– Но откуда эта дева… или владыка могли знать… о Демке? Мы ему-то не рассказывали. Может, ты…

– Им не надо рассказывать. Там все ведают и без рассказов. – Воята придвинулся к Устинье вплотную и шепнул в ухо: – Это ты ангела повстречала.

– Что? – Устинья отстранилась, чтобы взглянуть ему в лицо. – Ты шутишь?

– Нет. Марьица была душой младенца из Сумежья, что умер сразу, как родился, некрещен был и оттого маялся. А я ее в чистом поле окрестил и имя дал – Марья. Господь тогда сделал ее моим хранителем. Теперь она уже в Царствии Небесном… И сдается мне, сама Богоматерь ее к тебе и послала.

И пока изумленная Устинья вспоминала свои утренние молитвы перед иконой Богоматери у Спаса, Воята улыбнулся:

– Марьица в белом свете вырасти не успела, а там красивой девушкой сделалась. Хотел бы я ее увидеть. Ведь в зримом облике ни разу не являлась она мне, только голосок слышал.

– Ты шутишь… – повторила Устинья, но Воята коротко качнул головой и перекрестился: вот те крест.

Устинья осторожно взяла медную иконку и снова в нее вгляделась. Теперь и ее проняла благоговейная дрожь. Она стояла рядом с настоящим ангелом! Пыталась восстановить свои ощущение, когда Марьица передавала ей иконку и бересту – была ли ее рука теплой, человеческой? Или невесомой, как дым ладана? Не могла вспомнить. Да если б она знала, что это ангел… Девочка, родившаяся год с четвертью назад и не успевшая на земле подрасти ни на палец…

Устинья взяла бересту и осторожно свернула. Хотелось спрятать ее у самого сердца – это была новая жизнь для Демки.

* * *

На другое утро, по пути к Владычному двору, Воята все никак не мог решить: рассказывать владыке о встрече Устиньи с Марьицей и о ее дарах, или лучше не надо? Он доверял владыке и не сомневался в его знаниях, но от их изысканий про Иродиаду и Соломию попахивало ересью. А теперь еще какой-то Сихаил-ангел! Не утерпев, Воята вчера же, пользуясь тем, что вечера еще долгие, сбегал к дьякону Климяте и тайком спросил, знает ли тот что-нибудь о Сихаиле. Климята наморщил лоб, вспоминая; втроем с братом Харламом, доброписцем и тоже знатоком Писания, они перечислили известных им архангелов: Михаил, Гавриил, Рафаил, Уриил, Иеремиил, Селафиил, Варахиил, Иегудиил… Брат Харлам где-то видел имя Сихаила или какое-то похожее; с Климятой они стали вспоминать «Енохову книгу», Книгу Ездры и плен Вавилонский. Вспомнили старого отца Исидора, что в молодые годы – лет пятьдесят назад – ходил паломником в Святую Землю, проходил через Греческое царство, жил там в монастырях, где храмы вырублены прямо в скалах, и потом рассказывал, что там множество ангелов почитают, каждому свое дело Господом определено. А знают об этом от святого Григория, ему сам архангел Михаил являлся и всех поименно перечислил. Вот он, отец Исидор, и рассказывал про Сисиния с Сихаилом, даже книгу берестяную написал с молитвами от лихорадок. Да, та самая молитва, которую знают бабы в Новгороде, про меч пламенный и наручни ледяные.

И хотя эти вспоминания сходились с тем, что рассказала Устинье Марьица, – о множестве ангелов, имеющих каждый свое дело, – Воята все же решил промолчать. Ведь если Марьица была послала прямо к Устинье, значит, больше никому знать и не надо.

Весь день за работой Воята чувствовал себя очень неуютно: владыка нередко посматривал на него своими ясными, проницательными глазами, будто видел тайную мысль.

– Ну, вот что! – сказал наконец Мартирий, когда Воята уже складывал в ларцы грамоты и прибирал перья. – Хочешь в Великославльскую волость ехать?

– Хочу, владыка! – Воята встрепенулся. – Там добрые люди живут, только вот с иереями им счастья нет.

У Вояты тревожно, с надеждой, заколотилось сердце; его все сильнее тянуло в Великославльскую волость, но отпустит ли владыка? Нарушать владычью волю, после его прошлых подвигов, ему никак не годится…

Другой сразу сказал бы: а чего я-то? Что мне до вашей волости и ваших упырей? Я, слава богу, в Новгороде родился, от честных родителей, выучился, у владыки в милости, вот, женюсь на поповне Аглаиде из Славенского конца, богатое приданое возьму, стану диаконом, потом иереем, даст Бог, хороший приход получу, буду всю жизнь как сыр в масле кататься! Но Вояте такое даже на ум не приходило. Он хорошо помнил, как прожил в Великославльской волости почти год, как сжился со всеми ее обитателями – и даже с Демкой Бесомыгой, начав знакомство с драки на Никольщинах, к весне примирился. Бог уже однажды избрал его прогнать беса Дивного озера и освободить древний город Великославль. Те края были близки ему, как родные. Может, и потому, что жила там единственная на свете поповская дочь, которую он видел рядом с собой в своем будущем. Да если бы его и не просил никто – только узнал бы о тамошних бедах, сам пошел бы.

– Думал я, думал, кого бы с вами послать. – Мартирий снова двинулся в привычную прогулку по палате. – Есть у меня один пастырь, отец Даниил, он сейчас без места, а сам человек честный и отважный, из гридьбы, он бы не побоялся с любым бесом схватиться. Да неспокойно на душе. Лживыми баснями отдает, писаниями еретиков болгарских – мол, что Иродиада нынче по земле ходит в образе бесовки… И вам грех, и мне с вами заодно.

Воята молчал: и стыдился, что замешан в такое сомнительное дело, и радовался, что не рассказал про Сихаила.

– А все же помочь надо, – продолжал владыка. – И вот что. Поезжай в Великославльскую волость с тем мужиком и племянницей его, а на Хвойне пойдешь к старцу Ефросину и скажи: я его благословляю на озере молебен святому Михаилу-Архангелу отслужить и одоления на бесов просить у Господа. Он, отец Ефросин, в тех краях всю жизнь сидит, тамошних бесов знает. Будет Господня воля – подаст вам помощь. А из здешних никого в это дело вмешивать не будем. И ты лишнего никому не говори.

– Уж больно стар отец Ефросин, – заикнулся Воята.

– Так ему и не в поле с мечом ратоборствовать. Телом-то он немощен, а духом покрепче молодых будет.

– Прости, владыко, и благослови! – с тайным облегчением попросил Воята.

– Благословение Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа на рабе Божии Гаврииле всегда, ныне и присно и во веки веков. – Владыка Мартирий перекрестил его, касаясь головы, живота и плеч. – Аминь.