Глава 7

Пользуясь летним временем, четверо путников ехали, пока хватало дневного света, а там устраивались на ночлег под открытым небом – на лугу между недавно сметанных копен, на опушке леса.

Матушка Олфимья, опасаясь, как бы чадо в долгой дороге не ослабело от голода, надавала им с собой полтелеги всяких припасов – «на свадьбу еще хватит», шутил Куприян. Три дня дороги от Новгорода они почти постоянно обсуждали, как теперь быть и за что скорее взяться. Устинья, храня в мешочке на шее медную иконку Сисиния и молитву-оберег на бересте, жаждала поскорее послать за отцом Ефросином в Усть-Хвойский монастырь и передать ему благословение архиепископа, чтобы выручить Демку. Куприян и Воята высказывались за то, чтобы заняться сперва упырями из Черного болота – те вредили не одному человеку, а всей волости. Куприян и Устинья пробыли в отъезде не более двух недель, но им казалось – целый год, и тревожила мысль: что за это время случилось дома? Кто попался в лапы чудищам? Остался ли в Барсуках хоть кто-нибудь живой, если незваные гости всякую ночь продолжали тереться под воротами и склонять жителей впустить их?

– Невея-Плясея тоже многих людей губит, – возражала Устинья. – Надобно и ее изгнать из волости поскорее.

– Ох, ну и беды у нас! – вздыхал Куприян. – И чем мы бога прогненевили – сколько всего на нас разом напустил!

– Это потому что попов не осталось, обе церкви закрыты, пения нигде нет, – сказала Устинья.

Воята тяжело вздохнул – это он истребил последнего в волости попа.

– Касьян был не поп, а обертун вредный, – утешил его Куприян. – Его извести – не вина, а заслуга.

– Как-то же он Богу служил, как умел. Может, ему зачтется. А теперь вот никого…

Снисходя к их нужде, владыка Мартирий обещал прислать попа и дьякона, когда подберет подходящих, но ждать предстояло не менее чем до осени. А до осени Устинья не могла ждать – остынет вода в реках и озерах, и Демка сгинет, навсегда останется добычей Невеи. Той самой, что ничего и никого не боится.

– До осени еще время есть, – утешал ее Куприян. – Гляди, вон, едва Петров день миновал, солнце только что лучиками отыграло. Сенокос в разгаре, а к жатве не приступали.

– Но Демку выручить быстрее! – убеждала Устинья. – Надобно только за отцом Ефросином съездить, на Игорево озеро его привести, и чтобы он там помолился.

Повидав Святую Софию новгородскую и чудотворную икону Богородицы, спасшей целый город от вражеского нашествия, побеседовав с ангелом и получив два дара – от самой Богоматери, надо думать, – Устинья твердо верила в скорую божью помощь. Благословение архиепископа само по себе было драгоценным духовным даром, владея которым, отец Ефросин справится с любой сатанинской силой.

– Ведь за старцем съездить – это всего два-три дня! – убеждала она Вояту. – Один день отдохни, если тебе надо, и поедем!

Воята, молодой, полный сил парень, не слишком устал за несколько дней спокойного путешествия на телеге, да и сама Устинья тоже. Но устань она в десять раз сильнее – и это не заставило бы ее по доброй воле терять время. Жажда вызволить Демку была в ней так сильна и неотступна, что она без сомнений пустилась бы и в более долгое и трудное путешествие. Как та девушка из сказки, что пошла искать своего сокола, снарядившись тремя парами железных сапог, тремя железными посохами и тремя железными колпаками. Да встань перед ней та вертлявая избушка на курьих ножках – она бы только обрадовалась возможности получить совет и указание пути. Вспоминался тот сон, когда она видела Демку в гробу. Так и виделось, как он лежит – бесчувственный и остывший, будто камень, и холодом веет от его неподвижного лица…

Устинью передергивало от ужаса, хотелось немедленно куда-то идти и что-то делать. Лишь бы Демка поскорее оказался перед ней, живой и теплый… Но возможно ли это? Сколько людей похищает смерть, сколько близких рыдает по ним, но никому еще не удавалось выпросить свою потерю назад. А если мертвец и приходит в родной дом, то приносит только зло. Так не желает ли она невозможного? Даже если и так, Устинья хотела поскорее убедиться в этом и не терзать себя напрасными надеждами. Тогда… можно будет считать, что условие выполнено, она выбрала мужа и лишилась его. Мать Агния не откажется принять ее в обитель…

Незадолго до переправы через Ниву, на восточный берег, Куприянова лошадь потеряла подкову. Добрели до Корочуна – первого погоста Великославльской волости, пошли искать кузнеца, а он оказался на покосе. Пришлось посылать за ним мальчишку, потом ждать, пока вернется. Близился вечер, да и жители, знавшие Куприяна и Вояту, наперебой зазывали в гости, но оставаться на ночь путники отказались. Куприян, Устинья, Воята каждый по-своему стремился достичь Сумежья как можно скорее.

Миновав Корочун, поехали дальше на восток – уже через хорошо знакомые места. И радовались, и тревожились. Сиял Гридя, Черменов сын, сидя на целом возу разных товаров и подарков с новгородского торга. У Вояты вид был задумчивый. Порой он поглядывал на Устинью и словно бы хотел о чем-то спросить, но, встретив ее взгляд, качал головой и отворачивался. Чутье ей подсказывало – он думает о Тёмушке. Хочет знать, ждет ли она его, обрадуется ли? Устинья могла бы сказать, что да, но молчала. Это их дело – пусть сами разбираются.

К Сумежью подъезжали, когда над рекой уже остывали угли летнего заката. Над водой взрастал туман, белой полосой обозначая русло Нивы. Солнце давно кануло за небокрай, лишь немного тускло-красного сока разбавляло сумерки, переходя в серовато-желтый, потом в тускло-голубой – а выше уже расстилалось беспередельное море ночной синевы. Взошел тонкий месяц – сегодня был его последний вечер. Напоминая острый коготь, откованный из червоного золота и обведенный пламенем по краям, он был красив необычайно. Что за небесное чудовище обронило этот коготь, с содроганием подумала Устинья.

Синевато-черные шкуры небесных волков все ширились, наползали, норовя поглотить месяц. Теперь торчал только его верхний край, и оттого он напоминал загадочную огненную рыбу в синем море небес. Устинья то и дело поглядывала туда: ей вспоминалось то синее море – или черное – где лежит огненный Алатырь-камень, а на камне сидит святой Сисиний. Да вот же они – то море и тот камень, только голову подними! Устинья вглядывалась, готовая к тому, что сейчас ей покажется святой, а возле него ангел с пламенным мечом…

Куприян и Гридя шли пешком, ведя в поводу запряженных лошадей, Устинья и Воята сидели на телеге.

– Ох ты лихота! – вдруг воскликнул Воята рядом с ней и ухватил ее за локоть. – Куприян! Глянь! Справа!

– Неистовая сила! – охнул Куприян.

Устинья тоже глянула и вздрогнула: справа от дороги, шагах в десяти, тускло мерцали зеленоватые огоньки… попарно…

– Волки! – вскрикнул от другой телеги Гридя. – Матушка-Пятница!

Хищники появились так неслышно, что даже лошади их не заметили; но вот повеяло ветерком, и лошадей пришлось удерживать. Две телеги, одна за другой, застыли на дороге, среди темных зарослей.

– Давай вперед! – Куприян, лишь на миг замерев от неожиданности, быстро опомнился. – Гридя, не отставай! Воята, дай топор! Сам бери, что у тебя там! Лук сыщи!

Перед отъездом из Новгорода Воята позаботился об оружии – взял с собой лук, рогатину и два топора в придачу к тем, которые имелись у Куприяна. Теперь он кинулся шарить в соломе на дне телеги, под мешками.

– Господи, господи, избави нас от всякия стелы, летящая в дни, избави нас от всякия вещи, во тьме приходящая… – бормотал он, торопливо натягивая тетиву на лук.

– Слева! – крикнул Гридя.

Зеленые огоньки мерцали и с другой стороны дороги. За шумом собственного движения путники не слышали шороха ветвей, и казалось, что звери перемещаются совершенно бесшумно. Да и звери ли это?

Сунув Куприяну рогатину и топор, Воята направил стрелу к зарослям, но пока не стрелял: тряская телега не давала прицелиться, да и зверя он толком не видел.

– Что если… упыри? – едва слышно выдавила Устинья.

От страха у нее перехватило горло. Тянуло схватиться за Вояту, но она понимала, что только помешает ему, и сидела, вцепившись в борт телеги, чтобы не вывалиться на неровной дороге. Днем Куприян встал бы в телеге и гнал лошадь, но сейчас, в темноте, так они только заедут в кусты и не смогут сдвинуться с места. А тут на них и набросятся разом… По жилам толчками струился холод, а в мыслях сквозь заросли лезли те косматые чудища с завернутым назад лицом… И как медленно они продвигаются – так ни от зверей, ни от упырей не убежать.

– Заходила от востоку туча огненная, туча огненная и полуогненная, туча каменная и полукаменная! – доносился спереди громкий голос Куприяна. – Выходили Власий да Егорий, всем лесным зверям отец! Сохраняли они раба Божия Куприяна, раба Божия Вояту, рабу Божию Устинья, раба Божия Гридю от семидесяти семи серых волков, семидесяти семи черных медведей! Посылали Власий да Егорий Господних ангелов во синё море достать ключи. Доставали ангелы и приносили ключи, приносили со всех четырех сторон, подавали Власию и Егорию в руки. Брали Власий да Егорий ключи и замыкали замки крепко-накрепко, твердо-натвердо…

Куприян не успел закончить заговор: где-то впереди раздался свист – громкий, повелительный. Куприян и Гридя, не сговариваясь, придержали испуганных лошадей.

– А ну стойте! – прокричал спереди мужской голос. – Назад, слуги мои верные, сынки мои храбрые!

Воята и Устинья, смотревшие по сторонам, увидели, как десятки зеленоватых огоньков замигали и стали гаснуть – звери попятились от дороги в глубь леса.

– Кто там? – крикнул Куприян. – Что за бес ночной?

Воята, с рогатиной в руке, соскочил с телеги и встал рядом с волхвом.

– Сам ты бес ночной, Куприян! – послышалось в ответ, и теперь Устинья узнала голос, хотя еще боялась себе поверить. – Откуда ж ты свалился на голову мою на ночь глядя!

Рыба-месяц высвободился из туч, пролил немного света, на дороге посветлело. Стало видно, что шагах в десяти впереди стоит некто, собой невысокий, с большой седой бородой, – человек или леший, не разобрать. Вокруг него мелькали во множестве черные тени, поблескивали зеленоватые глаза.

– Егорка! – воскликнул Куприян. – Ты, что ли?

– Нет, святой Власий да Егорий! – передразнил старый пастух. – С ума вы сбрели, что ли, ночью раскатываете!

– Уж как поспели! Только вот из Новгорода возвращаемся! Не видишь, кого мы с собой привезли?

– Малость вижу…

Старик пошел им навстречу, и вскоре его уже можно было рассмотреть.

– А ну перекрестись! – Воята вдруг выставил перед ним рогатину.

Егорка перекрестился.

– «Очченаш» прочесть? Хотя это вы верно делаете, что бережетесь…

– Егорка, ты чего здесь расхаживаешь ночь-заполночь? – спросил Куприян. – Волков, что комарья…

– Волков пасешь, что ли? – Воята опустил рогатину. – Будь здоров, Егорка! Помнишь меня? Воята я, новгородец.

– Да уж тебя забудешь! Ну, после поздороваемся, а пока давайте-ка за мной живее!

Егорка коснулся лошадиной морды, и лошадь успокоилась. Пастух шустро двинулся по дороге, обе телеги поехали за ним. Опасные огоньки вокруг поугасли, но Устинья видела, как мелькают в зарослях темные низкие тени и посверкивают зеленые искры. Однако страх отпустил: она поняла, что эти тени подвластны Егорке и не угрожают им.

– С чего это волки у вас под самым погостом шастают? – расспрашивал по пути Куприян. – Не зима ведь, чего они к жилью полезли, да целыми стаями!

– Шастает здесь кое-что похуже волков, и тоже – целыми стаями! – Егорка обернулся на ходу. – Гости к нам повадились – из Черного болота…

– И сюда? – ахнула с телеги Устинья. – К Сумежью?

– Ну а чего же? – Егорка обернулся к ней. – Далеко ли? Жених твой только и бегал из Сумежья в Барсуки, а этим, думаешь, семь верст не добежать?

– Не шутишь, пень старый? – на ходу спросил Куприян.

– Чтоб над нами сатана так шутил! По всей волости уже это воинство гнилое расползлось! Вокруг Игорева озера, и до Ярилина, до Ящерова добрались! Близ Марогоща видели их! В Барсуках ваших мало кто остался… По деревням разбежались, у нас в Сумежье шесть или семь домов оттуда укрывается, – пояснил Егорка, перекрывая испуганный крик Устиньи: та было подумала, что жителей Барсуков упыри уже всех сгубили. – Одна Перенежка там осталась, навья потворница…

Путники вышли из леса, и сразу в глаза бросилась за ближним полем цепочка огней, зависших в воздухе.

– Вон, в Сумежье на валу костры жгут! – кивнул туда Егорка. – Вам не отворят, у меня до утра пересидите.

Свернув с дороги, проехали луг и рощу. Всю дорогу Устинья дергала головой на всякое движение; несколько раз она слышала шум схватки, рычание, низкий глухой вой, и от этих звуков ее обливало холодом. На поляне перед избушкой пастуха собралось целое стадо каких-то животных; при виде Егорки они поднялись с земли, двинулись навстречу. В свете месяца Устинья не могла разобрать, кто это: не то овцы, не то волки… Старалась не приглядываться, всей душой желая оказаться наконец в избе.

– Лошадей ваших всю ночь сторожить придется! – ворчал Егорка, помогая снять с телеги кое-что из поклажи.

Заходя в избушку, Устинья видела, как серые тени смыкаются кольцом вокруг лошадей. Наконец дверь затворилась за нею, Егорка раздул огонек и засветил лучину. Пять человек заполнили тесную избушку почти целиком, а когда расселись, Гриде и Вояте пришлось сесть на пол.

– Что вы – голодны? – спросил Егорка.

– В Корочуне Фларь-староста покормил нас, – ответил Куприян. – Ну, рассказывай, что здесь творится.

Добавить Егорке оставалось не много. С каждой ночью упыри Черного болота все шире расползались по волости. Был разгар сенокоса, жители расходились по лесным прогалинам, выкашивали опушки, поляны, сырые низины возле рек и на краях болот. Страшно было в небольшоим числе, с домочадцами, забираться в сырую глушь, но куда деться – без сена не будет скотины, а без скотины как пережить зиму? Косили, ворошили, метали стога, оглядываясь на каждый шорох. Обычно, забравшись далеко от дома, оставались на дальних покосах по нескольку дней, но после того как два-три таких покосных стана были разорены ночью упырями, стали спешить к темноте домой. Из-за этого сенокос шел трудно и медленно, все опасались, что не сумеют заготовить сена, сколько нужно. А впереди была жатва, скоро уже созреет рожь на самых ранних делянках. Грибы пошли, ягоды зреют, но даже ясным днем матери не отпускали девок и детей в лес. И как быть? Только и было разговоров, что со всех сторон гибель: или сейчас упыри задерут, или зимой с голоду все сгинем.

Рассказывая, Егорка обращался в основном к Вояте. Тот внимательно слушал.

– Слава богу, что ты приехал, сынок, – с непривычной теплотой закончил Егорка. – Совсем у нас народишка духом упал. Говорят, покинул нас Господь. Змееву камню твоему, Куприян, всякий день дары носят на озеро, а то и похуже того…

– Куда похуже-то? – Куприян поморщился, когда о камне было сказано «твой».

– Ходят слухи, будто надо змею озерному жертву… красную девицу…

– Что? – Все слушатели разом подпрыгнули.

– Змею озерному девицу поднести, как в давние времена идольские, – повторил Егорка. – Выбирать, дескать, по жребию, не минуя ни бедных, ни богатых.

– Это кто же такое придумал?

– А знакомица твоя старая – бабка Перенежка. Чуть не всякую ночь ей внучка покойная во сне является и от Невеи приказы передает. Бабка теперь ходит, толкует: коли змею двухголовому в озеро метнуть красную девицу, он выйдет и упырей назад в болото загонит.

– Вот, а я что говорю! – закричала Устинья, едва не перебив Егорку. – От Невеи все беды, она и упырей вызвала, а теперь змеем грозит! Ее надо первым делом истребить, а то одну беду избудем, а она новых нагонит! Еще похуже прежних.

Воята содрогнулся: ему сразу вспомнилась повесть о Егории Храбром, который нашел на берегу озера царскую дочь, ожидавшую, когда змей выйдет и пожрет ее. Эту царевну он в воображении видел точь-в-точь как Тёмушка. И Еленкина дочь ведь могла оказаться той девицей, на которую падет жребий; одна мысль об этом приводила Вояту в негодование и ярость.

– Да я бы эту бабку… – Он двинул руками, будто сжимает и сворачивает чью-то шею.

– Что бабка, дура старая! – отмахнулся Куприян. – У нее упыри внучку сгубили, она и помешалась с горя…

– Хватит этих бредней! Что делать будем, а, Егорка? Ты знаешь. Я слышал, у старца Панфирия, кроме трех книг божественных, еще какой-то колокол был серебряный?

– Был колокол, – подтвердил Егорка. – Сказывали ранние люди, князь Владимир из Царьграда привез колокол из серебра. И как в тот колокол ударят, так вся нечисть на сто верст в округе разбежится и больше не покажется. Висел колокол у Панфирия в его пещерке, над Дивным озером. А как Панфирий удалился в сторону рая, пещерка его обрушилась и колокол погребла. Так он и лежит там, в горе.

– В которой горе? Можешь ее показать?

– Да которая гора… – Егорка задумался. – По-разному люди толкуют. Завалилась она больно давно, заросла, и ни видать ее, и ни знать.

– Будем искать. Завтра же и двинемся.

Устинья подавила вздох. Она хотела, чтобы Воята поскорее отправился за отцом Ефросином в Усть-Хвойский монастырь, но понимала: если упыри ходят уже под стенами Сумежья и тревожат косарей, с их изгнанием медлить никак нельзя.

– Утро вечера удалее, отдыхайте пока. – Егорка встал с лавки и взял свой волчий кожух. – А я пойду…

– Куда? – Куприян глянул на оконце, за которым царила глухая ночь.

– Стадо мое пасти.

– Ночью? – удивился Воята.

– Ночью и стадо ночное. А ты будешь много знать – скоро состаришься.

Воята замолчал: этими словами Баба-Яга в сказке кладет предел расспросам юных и немудрых, оберегая от опасного для них знания.

Даже без Егорки в избушке было тесновато, Воята и Гридя легли на полу. Куприян скоро захрапел, остальные спали плохо. Гридя беспокоился о лошадях, стоявших прямо возле оконца, несколько раз подходил, крадучись, и выглядывал – целы ли? Устинья невольно прислушиваясь к звукам леса снаружи. Не раз ей казалось, что в лесу раздается шум – словно кто-то за кем-то гонится, ломая ветки, кто-то на кого-то нападает… Раздавались глухие вопли, и она жмурилась, крестилась, сжимала мешочек с медной иконкой на груди. Один раз этот шум раздался так близко, что Воята подскочил и метнулся к двери. Но звуки борьбы сразу стихли, и Воята, постояв, вернулся к своей подстилке из шкур. Кажется, так и не заснул.

Только когда восточный край неба посветлел, лес успокоился, и Устинья задремала.

Проснувшись, Устинья увидела широко раскрытую дверь избушки – свежий дух утренних трав ее и разбудил. Гридя на полу и Куприян на лавке спали, Вояты не было. Устинья спустила ноги с лавки, пригладила волосы и тоже вышла. Встающее солнце золотило белые стволы берез, румянило заросли белого купыря и розовой ревелки. Над лугом белел туман, светлое небо было полно серебристых облаков. От этого зрелища неизменная радость заливала сердце, хотелось дышать, вбирая в себя всю силу летнего рассвета. Устинья огляделась, но нигде не заметила ничего угрожающего. Так легко было подумать, что в этом мире не живет ничего злого!

Костры на валу Сумежья погасли, сторожа разошлись спать. Вскоре у околицы раздался звук рожка: Егорка созывал стадо. Бабы гнали коров и овец… и первые, кто дошел до Егорки, останавливались и всплескивали руками. Рядом с ним стоял рослый, красивый парень с темно-русыми волосами, хорошо здесь всем известный, и с легкой улыбкой, чуть смущенной отвечал на изумленные приветствия.

– Воята! Воята Новгородец приехал! – полетел по Сумежью слух и вскоре достиг самого сердца Погостища.

Еленка, ходившая доить корову, вбежала в избу, даже ведро оставила на крыльце.

– Ох, Тёмушка! Говорят, твой… наш… Говорят, Воята из Новгорода приехал!

Тёмушка уронила гребень. Не так чтобы эта новость была неожиданой – все в Сумежье знали, что Куприян барсуковский после Купальской ночи отправилася в Новгород, надеясь привезти Вояту. Но до последнего мгновения Тёмушка не решалась в это поверить. Мало ли что могло случиться за год? Может, он не захочет или не сможет к ним приехать… Может, он женился на какой-нибудь тамошней невесте и забыл Сумежье со всеми обитателями…

– Где… где он?

– Говорят, с Егоркой…

Тёмушке полагалось, одевшись и умывшись, вести корову к пастуху. Но теперь она, забыв о корове, метнулась со двора и уже на ходу завязывала ленту на конце темной косы. Сердце разрывалось от недоверчивого ликования и от ужаса, если слух окажется ложным. Как невесомая тень, она пробежала через Погостище и у ворот посада увидела – ей навстречу шел Воята с мешком за плечами, окруженный гомонящей толпой. Бабы, мальчишки, несколько мужиков что-то наперебой рассказывали ему. Бабы то и дело трогали его за локти, не веря глазам, мальчишки нослись туда-сюда, подпрыгивая, возбужденные псы лаяли…

Остановившись, Тёмушка впилась глазами в толпу, над которой возвышалась голова рослого Вояты. Это и правда он – ни с кем другим его не спутаешь, он на свете один такой! В груди стало горячо, а тело охватила истома, будто все силы ее притекли к сердцу.

Воята глянул вперед, взгляд его упал на Тёмушку. Он было остановился, потом широко улыбнулся и ускорил шаг. Тёмушка видела, как глаза его вспыхнули от радости. Он не забыл ее за этот год, среди красивых и хорошо одетых новгородских девок…

Когда он был уже близко, Тёмушка сделала несколько шагов навстречу. Это был не сон – Воята, живой, наяву потянулся к ней. Торопясь, будто за миг промедления счастье может исчезнуть, Тёмушка устремилась вперед и упала в его объятия. Вся ее жизнь в этот миг перевернулась. Целый год она думала только о нем, ждала его, не зная, когда снова увидит, отказывала женихам, охочих до красивой невесты и поповского хозяйства. Не замечая толпы вокруг, Тёмушка подняла лицо, и торопливый поцелуй Вояты словно весь мир отдал ей во владение. Он ровно сошел с неба, ее ангел-избавитель, недавние страхи показались смешными. Ведь опасение, что Воята, избавивший ее от отцовского проклятия и вернувший в мир людей, к матери, больше не покажется в Сумежье, и было для Тёмушки страшнее всех озерных змеев на свете.