Глава 25. Коршун

Агата уходит с Давидом, тихо перешептываясь в дверях. Я сжимаю зубы от ненависти, отчего сводит скулы, но не выдаю себя. Мне нужна минутка подумать, как себя дальше вести и как отомстить.

Она думает, что ей это сойдет с рук? Стерва! Опоила меня собой, чуть не прибила машиной, лишила самого себя, но я этого так не оставлю. Растопчу гадину. Раздавлю.

Да, я все вспомнил и зол, как черт. На себя, что неделю вел себя, как плюшевый дурачок, обхаживал сучку, как сопляк, унижался, ластился, а она… А она украла мою жизнь и за все это время ни разу не призналась! Даже не попыталась объясниться. Увиливала от любых вопросов о семье, о работе. Мол, тебе нужно отдохнуть, Рус. Вернемся домой, все встанет на свои места.

Не встанет! У меня на нее никогда больше не встанет. Зараза мыша! И прикрыв глаза, понимаю, что лгу сам себе. Вспоминая, как она вчера насаживалась на меня, как брала в рот, яйца поджимаются и кровь приливает к паху, натягивает трусы. Хочется наш марафон повторить, но только теперь я буду откровенно пользоваться норкой, а суку оставлять без сладостей.

Пока ее нет, в голове созревает коварный план — разоблачение. Это будет сногсшибательное поражение грызуна, я еще станцую на ее костях. Никто, вот никто, не смеет вытирать об меня ноги. И отец хорош. Сын в больнице, а ему насрать. Или она ему не сообщила?

Еще эта темень. Когда уже зрение вернется, чтобы я мог полноценно жить? Надоело строить из себя слабака. Пух, говорите? Хрен вам! Я даже слепой умею кусаться.

Дверь приоткрывается, я лежу спиной к двери, плотно закрываю глаза и притворяюсь спящим.

— Агата, не спеши, подумай, — шепчет Давид — мой лечащий врач.

Она не отвечает, только сопит, но так и представляю, как кротко кивает и закусывает изнутри щеку.

— Ты справишься, а если что, — голос Аверина совсем затихает, но я все равно слышу остаток фразы: — Всегда рад помочь. Не только, как врач.

— Тише… — выдыхает Агата. — Прошу тебя, не нужно, ты ведь знаешь…

— Знаю, — в ответе врача слышится улыбка, затем легкий «чмок». Он ее в губы поцеловал? Хочется повернуться, рассмотреть ублюдка, но я лишь сцепляю под одеялом кулаки. Она все равно не моя, пусть подбирает, если ему подстилки нужны.

Дверь прикрывается. Осторожные шаги перебираются по палате, замирают возле меня. Легкое прикосновение к волосам, щекотное скольжение по щеке, затем холод и надо мной пролетает еле слышное: «Прости меня».

Тело будто стрелой пробивает. В груди разросшийся камень ненависти сдавливает сердце, что, как ненормальное, лупит в ребра.

Никогда тебя не прощу, не пытайся притворяться хорошенькой. Не верю!

На палату опускается плотная тишина, из душевой доносится плеск воды. Встаю и на ощупь иду к двери. Ярость бурлит в крови ядом, сейчас сорву с нее маску, трахну силой и освобожу себя от чувства, что я не прав. Что ошибаюсь.

Прав, я всегда прав. Люди корыстные, завистливые, а такие беднячки способны на все, только бы урвать пару тысяч. Она даже трахается со мной за деньги, уверен, что папочка и это прописал в их договор. Шлюха.

Накрываю ладонью ручку, хочу толкнуть силой, но замираю и прислушиваюсь. Сквозь потоки воды слышу плач. Тонкий такой, серебристый, рассыпающийся на всхлипы и шепот.

Горюет, что не Давид спит с ней в одной комнате? Ложится со мной, трахается самозабвенно, а думает о другом? Она ведь помнит, какой я урод, но все равно позволяет брать себя. В чем секрет? В количестве нулей, что прописал ей папуля по договору? Зачем ему это?

Значит, я должен притворяться дальше. Выждать удачный момент. Она все равно проколется, не выдержит, а я узнаю правду.

Задержав дыхание, открываю дверь в душевую.

Она резко вдыхает и затихает, а потом, спрятав эмоции, ласково-нежно говорит:

— Ты проснулся?

— Что-то случилось? Мне показалось, что ты плакала, — вру и, натягивая на лицо добродушие, слепо иду на звук льющейся воды.

— Нет, просто аллергия на цветы, в холле стоят. Вот и текут сопли. Тебе помочь умыться?

— Да, пожалуйста, — раздеваюсь на ходу, отбрасываю трусы на пол и ступаю к ней. Меня колотит, крутит от гнева, но я только сжимаю кулаки и челюсти, а сам натягиваю на лицо улыбку. Кожа, кажется, сейчас потрескается от моей фальши.

Тонкие пальцы перехватывают мою руку, и я вздрагиваю от противоречивых чувств. Желания обнять девушку, спросить почему она плакала, но и жажды нагнуть, отыметь, причиняя ей боль, а потом бросить что-то в стиле «сколько тебе платит мой папочка за секс со мной?».

— Ты очень румян. Голова не болит? — ладошка опускается на щеку, а я от неожиданности чуть не шарахаюсь. Дверца кабинки с шорохом закрывается, мы остаемся отрезанные потоками воды в тесном пространстве. Я слышу ее сдавленное дыхание и потягивание носом. Она пытается скрыть истерику и слезы. Приятно знать, что тебе больно, сука, хотя я и не представляю из-за чего. Будет еще больнее.

Но под грудью снова натягивается камень, ребра раздаются, и я откидываюсь спиной на холодную стену душевой.

— Рус? — переспрашивает. — Пойдем на кровать, пусть Давид… Рустамович тебя проверит.

— Все в порядке, — выжимаю сквозь зубы. Рот еле открывается. — Я просто, — протягиваю руку и нагло хватаю ее грудь. Сильно сжимаю и договариваю: — Все еще голоден.

— Пожалуйста, Руслан, — она накрывает мою руку своей. — Я…

— Не хочешь больше меня? — улыбаюсь накось, ласкаю сосок, перекатывая его между пальцами. Требую свое и погибаю от огня, что плавит изнутри мою душу.

— Очень хочу, — шепчет и постанывает от моей ласки. Бля, как же я ее хочу, несмотря на то, что желаю задушить. От нее пахнет страстью, несет жаром. Он обволакивает меня коконом, затягивает в плен.

— Тогда расслабься, Мы… — прикусываю язык, отрезая мерзкое прозвище под корень. Она догадается, что я все вспомнил, а мне это пока не выгодно. — Мы немного побалуемся обоюдно, тебе понравится, стесняшка моя.

И она неожиданно подается вперед, обнимает меня за талию крепко-крепко, прижимается всем телом и дрожит, а я вскидываю руки и не знаю, что делать. Я ломаю сам себя, когда нахожусь с ней рядом, когда прикасаюсь к ней. Смогу ли довести месть до логичного конца и потом не испепелить себя?