Глава 27. Мышь

Моргнув, я понимаю, что вылетела в воспоминания, подалась к Руслану всем телом и реву, как дура. А он сопит над ухом, запрокидывая голову, и молчит. Прижимает к горячему телу и не двигается, будто застыл камнем.

Стерев слезы, отступаю и, подрагивая от истерики, шепчу:

— Извини. Я не могу сейчас. Плохо себя чувствую. — Вру. Я хочу его. Всегда хочу позволить ему больше, но, после новости о ребенке, так трудно удержать равновесие и не упасть к его ногам. Не молить прощения. Не просить понять, почему мне пришлось так поступить. Не разодрать в клочья его рожу, за то, что доказал, что урод, когда проснулся в то утро, когда я ждала и верила, что его отец ошибается. Верила, как наивная влюбленная девчонка, что я — та самая, которую он не пнет ногами.

Но ошибалась.

Руслан вдруг переводит взгляд ниже и смотрит мне прямо в глаза. Мне кажется, что смотрит вглубь, что видит меня. От этого по плечам разбегаются мурашки, кожа под потоками воды, словно покрывается мелким колючим бисером.

— Ничего. Я понимаю, — поглаживает Руслан мои плечи, мягко щекочет мокрые волосы кончиками пальцев. Моргает и смотрит куда-то через мое плечо. Нет, просто показалось. И это я виновата в его слепоте и потери памяти. Я во всем виновата.

— Сейчас врач придет нас выписывать, — с трудом проговариваю. — Нужно еще одеться.

— Конечно, иди. Я сам тут справлюсь, — как-то сухо отвечает Рус и тянется к полочке, где стоит жидкое мыло, и рядом на крючке болтается мочалка.

Мужчина будто видит в темноте, хорошо ориентируется. Говорит, что чувствует расстояние до преграды, а как — сам не понимает.

Пока он спал, я много читала о временной потере зрения. Такое случается от отеков и ударов, но в редких случаях бывает, что психологическая проблема. Давид мне еще неделю назад сказал, что по всем анализам у Руса нет никаких осложнений, зря они боялись и переживали на счет кровоизлияния, все обошлось, но на свет и движение пациент не реагирует. Значит, не врет.

Аверин просил остаться нас еще на неделю в больнице, чтобы понаблюдать, но мы больше не могли так рисковать. Коршунов-старший зачастил звонить, а я устала обманывать и сына, и отца. Выбегать в коридор, чтобы уединиться, просить Егора, чтобы прикрыл и следил за Русланом. Если олигарх поймет, что я вожу его за нос, мне не выбраться из этой ямы. Ни живой, ни мертвой. Меня просто никогда не найдут. Потому попросила Давида нас выписать поскорее и пообещала, что мы будем приезжать к нему раз в три дня и по показаниям. Как раз у меня будет немного времени принять решение о прерывании беременности. От одной мысли, что пойду на такой шаг, во рту скапливается слюна, грудь сжимается, а низ живота затапливает тупой болью.

Через несколько часов привычных процедур, бумажной волокиты и врачебных наставлений мы выходим с Русланом под руку, садимся в машину и в полной тишине едем домой. Вернее на загородную виллу.

Каким чудом Коршунов еще не проверил меня и сам лично не приехал, не представляю, но не хочу об этом думать. Вдруг что, у меня есть запасная отмазка, что мы с Русланом выезжали в город, на прогулку и за покупками. Все равно меня буквально подсунули под мужчину, как тряпку, чтобы я перевоспитала его и изменила, потому дали почти полную свободу. Кроме того, что спрыгнуть с этого я могла только через три месяца или после того, как Руслан сделает мне официальное предложение. А услышав отказ, будет ползать на коленях и признаваться в любви. Наивный папочка. Руслан вряд ли таким станет за короткий срок. Вряд ли таким станет когда-нибудь. Разве что к нему память не вернется, и он навсегда превратиться в ласкового и внимательного мужчину.

Но я в чудеса не верю.

Почти всю дорогу пялюсь в окно и глотаю слезы. Грудь болит, тошнота стоит под горлом. Шесть недель. Как можно было залететь еще тогда? То есть, не случись эта канитель, я бы все равно стала влипла. Словно, встретившись в Русланом, моя жизнь, что и так летела под откос, провалилась в бездну.

Слезы уже не держатся на ресницах. Сползают по щекам горячими потоками и капают на край окна, к которому я прижимаюсь изо всех сил. Давлюсь отчаянием, сжимаю руки, прокалывая кожу маникюром, и стараюсь не прикасаться к Руслану, даже ноги свожу до боли в мышцах, чтобы случайно не задеть его бедро.

Он сам тянется ко мне, обнимает плечи, запускает пальцы в волосы и касается ладонью щеки.

— Агата, ты снова плачешь? Что случилось? — но интонации в его голосе мне не нравятся. Они какие-то скрипучие, жесткие. Не такие, как в прошлые дни.

— Устала. Не обращай внимания.

— Снова за меня волнуешься? — он наклоняется, а я ловлю в зеркале заднего вида пронзительный взгляд Егора.

Он уже почти неделю со мной не общается, знаю, что осуждает, что гневается за мою добродушность и открытость перед Коршуном. Но что мне делать, если люблю? Вот таким люблю. Целым, израненным, добрым, злым, любым. Когда увидела его под машиной, у меня чуть сердце не остановилось. Я будто вернулась в прошлое, когда кричала над маминым телом, когда держала в руках окровавленного брата. Я не хочу больше терять. Не могу. Пусть лучше Рус меня растопчет, чем пострадает.

Это такое прекрасно-жестокое чувство, когда смотришь кому-то в глаза и можешь простить все, просто потому что сердце до краев наполнено любовью. Она просто есть. Ее не выжечь, не смыть, не стряхнуть. Не избавиться даже при очень большом желании.

Любовь для меня — погибель, знаю, но ничего не могу с собой сделать. Иду напролом в развернувшуюся передо мной тьму и добровольно прыгаю головой вниз. Не надеясь спастись.

Смотрю в глаза охраннику и отвечаю дерзким взглядом, хотя в душе все переворачивается, крутит, мысли мнут сердце, будто кто-то залез под ребра рукой и сжал кулак.

Ты ведь не на моем месте, хватит смотреть, испепеляя. Я не твоя девушка, Егор, и отчитываться не собираюсь за свои чувства и поступки. Еще один моралист нашелся!

И он, будто услышав, переводит серый, почти стеклянный, взгляд на дорогу и больше не поворачивает в нашу сторону головы. Молча ведет дальше.

— Все будет хорошо, — шепчет в губы Руслан и сильно нажимает на мою голову, заставляя лечь ему щекой на плечо. Пальцы грубо стягивают волосы, до боли, но у меня душа горит ясным пламенем, потому я просто утыкаюсь в его футболку носом и застываю в крепких объятиях мертвой бабочкой. Я не могу лететь дальше. Крылья больше не шевеляться. Только влажное пятно растекается по тонкому трикотажу, а сильные руки сильнее прижимают к себе.