Глава 31. Мышь

Присаживаюсь на кушетку и сжимаю на коленях холодные руки. Тошнит жутко. Страшно до головокружения.

Но так будет лучше. Никто не осудит меня, не посмеет, потому что у меня нет выхода. Я никому не нужна, кроме слепого брата и старенькой бабушки, которая сама еле ходит и помочь с ребенком не сможет. Так что, все правильно.

Я так ухожу в себя, что не сразу слышу, как щелкает дверь. Уже когда рядом появляется стул, и Давид приседает на край, перекрыв собой весь кабинет, слегка вздрагиваю от неожиданности.

— Как ты? — мягко и как всегда с легкой улыбкой спрашивает врач. — Очень бледная, и анализы, — он разворачивает папку и качает головой, — мягко говоря, не очень.

— Какая разница? — сухо проговариваю, сглатывая вязкую слюну.

Давид прикрывает бумаги широкой ладонью, серьезно смотрит мне в глаза, а потом говорит:

— Уверена, что хочешь этого? Может, стоило Руслану сказать? Он все-таки отец, хоть и обормот.

— Нет, — отворачиваюсь от его пристального взгляда, а слезы сами наплывают на глаза и размывают видимость. Вдохнув, снова смотрю на врача и жестко прошу: — И ты никогда не скажешь ему об этом. Слово дай. Обещай мне!

Его привычная улыбка теряется в тонкой сжатой линии губ.

— Агата…

— Хватит. Не нужно уговаривать. Это мое решение, мое право. Коршуну все равно этот ребенок не нужен, а я не потяну. — Плечи сводит от невыносимой тяжести. Мне хочется сжаться и закричать, но я держусь из последних сил.

Давид качает головой, резко вдыхает и наклоняет немного вперед.

— Я помогу, стану хорошим крестным папочкой. Давно хотел пузатого спиногрызика завести. Эй, — теплая ладонь ложится на мое плечо, а мужчина смотрит в глаза умоляюще и тревожно. — Это ведь не конец света. Если не ценит тебя этот мудак, плюнь на него и гордо иди дальше. Агата, ты же прекрасная женщина, самостоятельная, очень красивая. Все получится, — ладонь накрывает мои сплетенные на коленях руки, слабо сжимает, а я отстраняюсь и пытаюсь вырваться.

— Прошу тебя, остановись, — шепчу, сил сказать громче совсем не хватает.

Давид не настаивает, тут же поднимается со стула и отходит к столу. Снова расплывается в улыбке, только теперь ненатуральной и пластиковой.

— Да, не запал, что поделаешь. У меня вечно так. Гожусь лишь для хорошего секса.

— Извини, — прячу взгляд. Меня к нему никогда не тянуло, хотя я признаю, что он прекрасный мужчина, но подлому сердцу не прикажешь. — Я не твоя половинка, к сожалению.

— Знаю, но мечтать же не вредно? — шутливо, но натянуто отвечает Давид и убирает длинную челку на одну сторону. — Так чего ты боишься? Я ведь в душу не лезу, просто предлагаю помощь. Как друг, не больше.

— Я не боюсь. Есть другая причина, и я не могу о ней говорить, — слежу за мужчиной. Он готовит инструменты, от их звона закладывает уши, отворачиваюсь, чтобы не сорваться в рыдания, и, задыхаясь от боли, что сводит все тело, разглядываю плакаты, где нарисованы стадии развития плода. Вот пиявочка, потом появляется голова, отрастают ручки, ножки. Такой беззащитный комочек в коконе розового цвета. Будущий ребенок. А потом он сможет ходить, говорить, учиться в школе, вредничать и баловаться. Стать таким же жестоким, как его отец.

Давид накрывает гинекологическое кресло салфеткой, и этот шорох привлекает внимание. Смотрю туда, где во мне оборвется хрупкая жизнь, и давлю кулаки. Я должна смириться, что это правильно.

Врач что-то пишет долго, вернувшись к столу, и больше не уговаривает. Через несколько минут гнетущей тишины встает и, махнув белым халатом, идет к двери.

— Удачи, Агата. Сейчас Марина Валентиновна подойдет.

— Не ты? — бросаю ему в спину. Дрожу всем телом и уже не сдерживаю эмоции — не могу просто.

— Нет. В клинике для этого есть другой специалист, — Давид улыбается через плечо и, коротко кивнув, отчего густые темные волосы снова падают на глаза, уходит из кабинета.

И я сижу в тишине около десяти минут. Сжираемая сомнениями, убиваемая реальностью. Нет ведь выхода. Нет. Доказать отцовство Руслана я не смогу, он сам говорил в офисе, что сделает для этого все. А после вчерашнего разговора я поняла, что он неисправим, его ничего не поменяет, а ребенок только раззадорит издеваться надо мной, насмехаться над моей судьбой. Да и смысл ему говорить и доказывать, что он станет отцом? Чем мне это поможет? Только в очередной раз обожгусь и потеряю надежду. Потеряю все. Квартиру, дом, возможность начать жизнь заново, а самое главное, не смогу вылечить Славку. Он из-за меня пострадал, я виновата, мне и отвечать. За все, за все.

Когда приходит женщина в бирюзовом халате, я немного замерзаю и, чтобы не трястись, оборачиваю себя руками. Жестокий, беспощадный Коршун никогда не выпустит меня из своих когтей, а я, маленькая мышь, просто хочу жить, потому выравниваю спину и готовлюсь морально к финалу.

— Ложитесь, — строго командует врач, надевая перчатки и поправляя маску.

Я с холодным сердцем опускаюсь на кушетку, задираю сорочку, что надели на меня до процедуры, морщусь от холодного вазелина, что касается живота. Датчик поглаживает, надавливая, а врач холодно отчитывается:

— Беременность восемь недель. Плод один. Сердечный пульс…

Разве должны это делать сейчас? Ведь мне же… и так тяжело.

Я задираю голову и смотрю в экран. Там мерцает маленькая крошечная точка, больше похожая в черно-белом цвете на алую звезду в космосе. Беспомощную и одинокую.

— Сейчас уколю анестезию, полежите несколько минут, и начнем.

Киваю. В голове пусто, на сердце камень, в душе затихшая на миг буря. Прикрываю глаза и не могу сдержать слез. Они ползут по щекам и капают за шиворот, обжигая чувствительную кожу. Становится тошно от самой себя.

И некстати вспоминается мама. Моя светлая мамочка, что сохраняла жизнь нерожденного малыша до последнего, несмотря на тягости, работу на заводе и жестокого мужа. Она бы никогда не пошла на такой шаг. Но она не я, и ее больше нет. Она не может мне помочь и подсказать, как лучше, а я сама не знаю, что делать. Запуталась. Так наболело от всего происходящего, что уже нет никаких сил бороться. А впереди еще два месяца пытки с Русланом. Как я справлюсь? Как переживу?

— Готовы? — перед глазами появляется шприц. Врач смотрит на меня пустым, безэмоциональным взглядом, а мне хочется ее спросить, как она может с этим жить, но вопреки всему…

— Да, — отвечаю я и закрываю глаза, чтобы ничего не чувствовать и не помнить.