Глава 35. Коршун

— Ну ок… — протягивая, подхожу к столу. Агата шарахается, сжимает кулачки и испуганно смотрит снизу вверх. — Ручку дай, пугало.

Не дышит, двигается осторожно. Да, она помнит, как я умею набрасываться, но не сейчас. Я выжду момент, распалю тебя, мышка, так, что будешь умолять продолжать.

— Спишь, что ли? — трясу пальцами перед ее лицом. Агата зарывается рукой в выдвижной шкаф и с трудом находит нужное. Ее прилично потряхивает. Волнуется или боится? — Я так понимаю, твоя подпись должна стоять здесь, — обхожу стол, встаю позади девушки и, наклоняясь, прижимаюсь обнаженным торсом к ее спине. Кладу бумагу перед нами, очень нежно накрываю кисть девушки рукой и передвигаю на липовый договор. В это ни один юрист не поверит, но для успокоения сердечка, что чуть ли не выскакивает из женской груди, так и быть — подпишу.

Но сначала она.

Агата натягивается, трепещет подо мной, как маленькая птица, что попалась в клетку, ведет кончиком ручки по бумаге и оставляет закорючку. Красивую такую, с идеальными узлами и ровной высотой. Заглавная буква «М», не «К», но я это мило упускаю из вида. Она ждет, что отпущу. Нетушки. Перевожу наши руки к моей подписи, и уточняю, нарочно опускаясь ниже, к маленькому ушку, что спрятано за густыми волосами:

— Мне, как Коршунов подписываться, или, как Пух?

Видимый мне уголок губ Агаты дергается в ухмылке, хочется стереть ее поцелуем, я даже облизываюсь, чтобы прогнать это желание. Мыша вдруг смешливо подталкивает:

— Кем себя считаешь, так и подписывайся.

— Но тогда мы с тобой брат и сестра по документам. Агата Евгеньевна. Эм.

Она прикрывает глаза, но лишь на секунду, и снова смотрит перед собой, спина, как струна, а дрожь придавлена-задушена силой воли, но я знаю, что ее всю внутренне прилично колбасит. Чувствую по напряжению маленького тела.

— Или муж и жена, — предполагает вдруг. Снова сипло. Слегка прочищает горло, но не шевелится, чтобы случайно не прикоснуться к моей щеке, что зависла рядом с ее лицом.

Как же она густо дышит. И пахнет так приятно, что хочется, не сдержавшись, зарыться носом в волосы и втянуть аромат. Глубоко-глубоко, позволив аромату проникнуть в каждую клетку, и я снова ее обжигаю, понижая голос до густого баса:

— И не мечтай. Я на продажных суках и шлюхах не женюсь, — размашисто ставлю подпись, сдавливая ее крошечные пальцы, щелкаю ручкой по столу и отступаю.

Отпускаю девушку через силу. Гладкая кожа прожигает мне руки, пылает на расстоянии, манит к себе. Еще секунда, и я сам на нее наброшусь, плюну на договор и свои загоны. Но план есть план, я доведу девицу до края. Пусть папочка сам потом ее спасает в своей кроватке. Он это прекрасно умеет.

Иду к двери, но напоследок оглядываюсь.

Агата медленно встает. Ее прилично покачивает, на миг даже кажется, что сейчас рухнет на пол, но я не верю в ее игру — театральщина чистой воды. Девушка трясущимися руками достает телефон и делает фото документа.

— Добилась своего? Радуйся.

— Я и радуюсь. Видишь? — улыбается бледными губами. Фальшиво и криво. Через большое усилие, будто в горле у нее тысяча иголок.

Ударяю кулаком по двери. В сердцах. Так тошно от всего этого, что хочется плюнуть и прекратить цирк.

Агата вздрагивает и прикрывает ладонями живот, будто у нее что-то болит.

— Не понимаю, — мне нужно это сказать, но я так и стою к ней спиной. Лишь голову немного поворачиваю и смотрю в побелевшее лицо Агаты. — Отец решил, что ты идеально подходишь для укротительницы. Почему?

— Спросишь у него, — отвечает спокойно, расправляет грудь, выравнивает спину и, бросив договор в стол, прячет телефон в карман. Оглянувшись на разбитые фигурки, морщится и идет в мою сторону. — Дай пройти, — не смотрит в глаза, смотрит сквозь, будто я стекляшка.

— Пожалуйста, — отступаю на один шаг в сторону, а когда она касается дверной ручки, перехватываю за талию и прижимаю лицом к дереву, заламываю тонкие руки назад, всем весом впечатывая девушку в дверь.

— Пусти… — очень тихо, безнадежно.

— Не могу, — втягиваю носом ее запах. О, да… Как сладко и приятно. По всему телу расползаются горячие колючки только от одного вдоха. Я еще дышу. Еще. Глубже, чтобы запомнить и понять, что с ней не так. — Скажи, чем тебя обработали, что я схожу с ума? Почему ты так влечешь?

— Отпусти, — повторяет еще слабее. Не дергается, не упирается, просто опадает на дверь и плавно сползает, царапаясь щекой. Что-то еще шепчет, но не могу разобрать.

Повернув ее к себе лицом, захватываю волосы на затылке, тяну девушку на себя. Все, не могу. Как голодный зверь, смотрю на ее рот и жажду впиться. Яростно. Чтобы кричала и терзалась от невозможности меня отпустить.

Но…

Нежно касаюсь приоткрытых от испуга губ, и хватает миллисекунды, чтобы сгореть. Воспламениться и превратиться в пепел. Я не контролирую себя, нападаю и вылизываю ее порочный рот, толкаюсь зверски, и она отвечает. Жадно, неистово кусает меня, посасывает и задыхается от эмоций. Стонет, царапает мои плечи, рвет волосы. Отвечает безрассудно и страстно, а потом вдруг, словно в игрушке кончился завод, опадает, запрокинув голову.

— Агата, — подхватываю. — Что с тобой?!

Она без чувств болтается на моих руках, как тряпочка, а я терзаю свои губы от чувства вины и кричу:

— Кто-нибудь! Помогите!

Приседаю вместе с ней на пол, чтобы не ударилась. Девушка совсем холодная, бледная. Ей было плохо, видел же, и добил. Какой молодец! Отомстил. Полегчало? Нет, блять, стало только хуже.

— Вот ублюдок! — влетает в кабинет Егор, бросается к нам. — Что ты сделал?

— Ничего, — огрызаюсь, отталкивая его в грудь, но Агату не выпускаю из объятий, оплетаю ее собой. — Она просто упала.

— Ты конченный придурок, — шипит охранник. — Убери от нее свои руки и не приближайся.

— Забыл тебя спросить, — меня злит, что этот мужлан заявляет на нее права. Она моя! Сейчас только моя. — Врача вызови. Хранитель! Только не этого… не Давида-целителя гребаного!

— Он ее лечащий, — рычит Егор, набирая номер. Взволнованно ходит из угла в угол, и когда на другой линии кто-то отвечает, быстро отчитывается: — Агате стало плохо, приезжай. Быстрее, прошу тебя.

Охранник идет ко мне, я уже перехватил девушку удобней, чтобы отнести в комнату, а он требует:

— Я ее заберу.

— Пошел нафиг! Ты к ней не притронешься. Она моя женщина. В сторону! Если не хочешь, чтобы я тебя послал жестче, лучше уйди.

Егору словно пощечину влепили. Он отступает и выдает в ладонь какой-то мат, стирает спесь с крупного подбородка. Пнув ногой дверь, я несу Агату в свою комнату. Она моя. Никому не позволю прикасаться и смотреть на нее, как на объект обожания. Пошли все прочь.

Пока поднимаюсь по ступенькам, мысли крутятся в голове с бешеной скоростью, обжигая, переворачивая внутренности, ввергая меня в жуткие опасения на счет здоровья мышки.

Лечащий врач? Она была бледная. Вся мокрая. В обморок упала. Что с ней? И холод ползет по спине обжигающей змеей. А если Агата больна? А если смертельно? Что ее толкнуло на эту аферу, если не нужда?