Глава 38. Мышь

Ранее

Боюсь из комнаты выходить. Переоделась в наряд обслуги и сижу на краю кровати, думая, что делать дальше. Вдруг меня не выпустят? Я же работу не выполнила. Вдруг перебросят другому мужику?

Сбежать? А как потом? Деньги ведь я так и не нашла.

Но я не могу. Как представлю, что какой-то жирный дядька будет меня лапать, дрожь идет по всему телу, и тошнота к горлу поднимается.

Подхватываюсь и спешу к двери. Найду деньги как-то иначе. Возьму еще у кого-то в долг, но я не шлюха, не хочу так зарабатывать. Буду считать, что уход странного мужчины — подарок судьбы и шанс начать жизнь заново.

Но дверь внезапно распахивается, и в проходе появляется пузо Геннадия Николаевича, а потом и он сам, потный, красный и явно злой.

Хотя говорит он как-то слишком нежно, даже не повышает голос, как обычно.

— У входа стоит машина. — Вытирает толстыми пальцами вспотевший нос. — Тебя отвезут домой. Завтра поедешь в другое место, условия вышлю смской, буду занят, на звонки времени не хватит. Не согласна, можешь в театр больше не приходить — уволю без отработки.

— К-куда? — пячусь.

— Ты справишься.

— Я не буду. Не хочу, — прикрываю грудь, чтобы скрыться от его сальных глаз. Я прекрасно помню, как подвыпивший директор приставал ко мне, и сейчас его покрасневшие от спиртного глаза, взъерошенные волосы, что на темечке просвечивали лысину — совсем пугают меня. Я тогда еле ноги унесла из театра, а потом боялась на работу ходить, но режиссер на утро ничего не вспомнил. А когда он так же пошло разглядывал Галочку, нашу солистку, а меня, серую мышь, не замечал, решила не заострять внимание.

Мне нравилась моя работа: писать сценарии, ставить пьесы, готовить декорации и актеров, контролировать процесс. Играла роли я редко, только если подменяла заболевших. Потому терять место, даже малоприбыльное, из-за разногласий с директором совсем не хотелось. Ну выпил мужик, с кем не бывает?

— Успокойся. Там просто вечеринка. Официанточкой поработаешь один день, ничего больше, — раздраженно поясняет мужчина и чешет повисшее от чрезмерной жрачки пузо. Мне так неприятно, что я невольно смотрю в пол. — Платят щедро. Будут тебе деньжата на раненого брата. — Директор меняет тон, льет сладостью, а меня это настораживает. Что поменялось? В этом притоне он оставлять меня явно не хочет. Или не может?

— Кто платит? — спрашиваю осторожно, будто иду по битому стеклу.

— Не твоего ума дело, — следует резкий ответ. — Быстро свалила, пока я не передумал. А то мне кажется, что тебе уже и деньги не сильно нужны, и что потрахаться ты не против. А? — он вразвалочку подступает ко мне, явно намереваясь испугать, облизывает плоские губы, оставляя на коже мерзкий слюнявый след.

Юркнув в сторону, бегу подальше от комнаты, вдоль коридора и кричу через плечо:

— Жду сообщение. Спасибо!

— Не за что. Только отвлекли меня, — наигранно ворчит директор, идя следом. Меня даже холод берет от его взгляда в спину, но я спешу дальше, не оглядываясь. — Шмотки твои уже в тачке! Агата-богата.

Что он еще лепетал, уже не слышу, скрываюсь за поворотом. Ближайшего охранника прошу показать выход из здания. Услышав имя директора, он ведет меня к машине и, убедившись, что села удобно, захлопывает дверь и велит водителю:

— Девушка сама назовет адрес.

Мы срываемся с места, и я всю дорогу думаю о случившемся. Что поменялось? И кто этот мужчина из комнаты? Я так и не рассмотрела и не запомнила его лицо, а спросить у режиссера было неудобно.

Дома я устало падаю на кровать и через секунду засыпаю, а подкидываюсь от короткого «пилик» телефона. Смска.

Адрес и время. И приписка об освобождении на этот день от работы в театре. Короткое пояснение: «Делай все, как велят. Тебя встретят».

Отлично. Как раз будет часик-два привести себя и одежду в порядок, и с утра успею к брату съездить.

На остановке перед больницей меня начинает колотить. Мне дали неделю на сбор средств, или Славу переведут в другую палату, для бедных и неоперабельных. Сказали, что позже помочь будет невозможно.

Я не разбиралась в этом, не понимала, что от меня хотят, потому только кивала и соглашалась со всем.

Только сумма оказалась слишком большой для меня одной.

К брату пускают сразу, заставляют надеть бахилы, покрыть волосы и набросить халат. Я слегка задерживаюсь у двери. Знаю, что Слава до сих пор злиться, и есть за что. Меня скручивает от горького чувства вины, когда смотрю на его разбитое лицо и перемотанную голову. Если бы я тогда не вышла, если бы дождалась…

Выдыхаю и захожу в палату. Надев маску непринужденности, весело щебечу:

— Приветик! Это я, твоя непутевая сестренка. Соскучился?

Слава поворачивает голову в мою сторону, но не меняет положение тела и не отвечает, лишь коротко поджимает губы. Разбитые, с наложенными швами.

— Не стоило приходить. Тебе что заняться нечем?

— Да мне сегодня выходной дали, вот и решила к тебе заглянуть. Не рад?

— Туся, уходи. Ты все равно ничем не поможешь, только нервы теребишь. Лучше бы в кино с подружками сходила, не шляйся по больницам.

Я подсаживаюсь ближе, беру его теплую руку в свою.

— Ты же знаешь, что у меня нет нормальных подруг.

— А Ева?

— С театрального? Да она же давно уехала из города. Не представляю, что с ней.

— Вот и позвони. Узнай. И не нужно ко мне ходить.

— Еще чего. Не смей меня гнать, я твоя сестра. Хочу и буду приходить, или ты так обвиняешь меня, что видеть не хочешь…

Его губы перекашивает в жуткой гримасе.

— Видеть? — качает головой.

— Извини, я хотела сказать другое, ну ты понял.

— Иди домой, Агата. Мне и так не сладко, а ты только напоминаешь о том, что я теперь бесполезный.

Он спускает ноги с кровати и поворачивается ко мне спиной, закрывает ладонями лицо.

Мне сложно представить, как его утешить, как разрушить бездну, что стремительно растет между нами. Я нежно сжимаю его плечо и стараюсь вложить в слова всю свою любовь и ласку:

— Мы справимся.

Он хмыкает, так сухо и жестко, что я невольно веду плечом и закрываю глаза, чтобы прогнать неприятный осадок и предчувствие. Убираю руку, потому что кажется, что она сейчас сгорит.

Брат молчит, упирается руками в колени, а сам запрокинул голову и сопит напряженно.

Я тоже молчу. Проходит несколько долгих минут, я успеваю рассмотреть синяки на его скулах, но трогать не смею — будет злиться, и торчащие из-под бинтов мокрые от пота волосы.

— Бабушке сказала? — вдруг спрашивает Слава.

— Да, пришлось, ведь нужно деньги собрать…

— Не смей собирать и заниматься ерундой, слышишь? Нам это не по карману, — он еще сильнее злится, кулаки на коленях сжимает до белых косточек. — Еще влезешь в очередное дерьмо, а я теперь помочь не смогу. Агата, нет у нас таких денег, прекрати мучить и себя, и меня. Это навсегда, ничего не поделаешь.

— Нет, — встаю и отхожу от кровати. За окном яркое солнце, жарко — хочется улыбаться приходу весны, но на глаза наворачиваются слезы. Смахиваю их и беру себя в руки. — Я нашла триста тысяч и еще найду. Ты будешь видеть.

Он качает головой.

— Дурочка. Неисправимая дурочка-Агата.

— Какая есть, — пожимаю плечами.

— Прекрати это, Туся, не загоняй меня еще глубже в темноту вины. Ты же не понимаешь, что делаешь.

— Я все понимаю. Я уже не маленькая, а ты — единственный родной для меня человек. Я тебя не оставлю. Ясно? И хватит нравоучений. Заделался папочкой.

— Папочкой? — он болезненно морщится и сжимает зубы, отчего желваки ходят ходуном и делают его взрослым мужчиной. Плохое сравнение, но слово слетело, ничего не поделаешь. — И где же ты триста штук взяла? — И с горьким смешком добавляет: — Девственность продала?

— Представь себе! — вырывается, и я осознаю, что говорю почти правду, ведь, что мне Геннадий приготовил сегодня, пока не знаю, но догадываюсь.

Брат сжимает кулаки еще сильнее, я слышу, как хрустят его косточки.

— Я же спас тебя от этой грязи. Зачем полезла?

— Хватит, Слава. Умоляю, хватит! Это всего лишь секс, много чести из-за пятнадцати минут.

— Пятнадцать минут, которые оставят шрам на всю жизнь. Я знаю, о чем говорю.

— Откуда?

Отворачивает голову в сторону, будто боится, что я увижу его взгляд через бинты.

— Тебе лучше не знать. Уходи, Агата. Не нужно меня навещать. Как только отеки спадут, вернусь домой, и буду привыкать. Все. Не смей вмешиваться, я все равно откажусь от операции. Это мое решение.

Киваю, а потом понимаю, что он ничего не видит.

— Слово дай, что не посмеешь продавать себя, — жестко настаивает брат. Мне кажется, что он видит сквозь бинты и сейчас придушит меня, если я ему ничего не отвечу.

— Слав…

— Агата, я твой брат, обещай мне! — повышает голос. В эти моменты он так похож на отца, что я снова боязливо отступаю.

— Обещаю, — завожу руку за спину и скрещиваю пальцы. Я вытащу его отсюда, пусть и такой высокой ценой. Любой ценой. Да, он будет злиться, но он будет видеть, а я не буду чувствовать себя виноватой.