Глава 37. Коршун

Наши дни

Агата приходит в себя, когда я укладываю ее на постель. Приоткрывает тяжело веки и шумно вдыхает.

— Тише, не дергайся, — говорю ей строго и, прижимая к подушке маленькое плечо, заставляю лежать. — Тебе стало плохо. Ты ничего не хочешь мне сказать?

Она отворачивается и, зажмурившись, продолжает молчать. Все правильно. После моих слов хорошо, что в рожу не плюнула, ведь имела полное право.

Я сажусь рядом и нежно поглаживаю холодную руку, трогаю маленькие пальчики. Ничего не говорю и не объясняю, да и себя не терзаю за порыв защищать. Наверное, сработали внутренние инстинкты, или екнуло что-то, когда она беспомощно рухнула под ноги. Прямо дернуло в груди, резко так, с треском. А вдруг я ее потеряю?

Уйдет или пошлет — ладно, но вот умереть на моих руках — это какой-то безумный сценарий нашей истории. Нет, не хочу так.

Агата не двигается, только пальцы заламывает и дышит тяжело. Посапывая.

Я аккуратно заглядываю в ее лицо, и вижу кровь, что ползет из носа.

— Мышка, что с тобой? — бегу в ванную, из шкафчика достаю упаковку салфеток, мочу первое попавшееся полотенце ледяной водой и, едва не растянувшись на кафеле, спешу назад. Заставляю девушку лечь ровнее и прикладываю мокрую ткань к переносице, а салфетками вытираю кровь, слегка касаясь ее губ. Агата плачет, не успокаивается. Вот я дурак. Довел же сам. Идиота кусок.

— Ну все, хватит. Я подписал твою бумажку, можешь делать со мной, что хочешь. Даже отлупить разрешу. Только хватит реветь. Я же ненавидеть тебя не могу, когда ты так слаба, Агата. Что с тобой происходит? У тебя что-то болит?

Она горько смеется, а слезы катятся и катятся крупными бусинами из закрытых глаз, исчезая где-то под волосами. Маленькие плечи подрагивают, одна рука прикрывает окровавленный нос вместе с салфеткой, губы хватают воздух, и девушку сильно трясет. Трогаю лоб. У меня ощущение, что температура сильно повышена. Чтобы убедиться, наклоняюсь и прижимаюсь губами к ее лбу. Долго держу, вдыхаю запах кожи и волос, целую висок, когда понимаю, что она непривычно горячая. Простыла?

Я не хотел так, невольно причинить боль слабому, но слово «прости» замерзает в горле ледышкой. Она ведь продала себя моему отцу, чтобы вывернуть меня наизнанку, чтобы мучить и менять мою личность в угоду папочке. Но злиться, когда Агата лежит передо мной вялой тряпочкой, совсем не выходит.

— Где она? — в комнату без стука влетает Давид. Он будто спал у порога, так примчался быстро. И десяти минут не прошло. Взъерошенный, растрепанный, в белоснежной рубашке и облегающих котоновых брюках, а я все еще в трусах. Выгляжу рядом с ним тухлой поганкой, но мне плевать — только бы с Агатой все было в порядке.

Меня ловко отодвигают, я не сопротивляюсь, и врач приседает на край кровати. Слушает сердцебиение фонендоскопом, приподняв блузку девушки до критической высоты, после измеряет температуру, давление. Молча, быстро, отточенными движениями. Что-то колет в вену, Агата отворачивается и тихо айкает от боли.

Она перестает плакать и просто следит за действиями врача, а я слежу за ним и хочется придавить его голыми руками, чтобы не смотрел на нее так. Так… по-мужски.

— Я же сказал тебе лежать, — вдруг говорит Давид с упреком и сокрушенно качает головой.

— Не получилось, — шепчет девушка ослаблено, мельком смотрит на меня и снова переводит взгляд на Давида.

— А теперь что? В больницу?

— Не хочу.

— А что ты хочешь? Дуба дать у меня на руках? Агата! А ты, — он резко поворачивается и смотрит на меня так злобно, будто порвать хочет, встает и буквально отпихивает ладонью к стене. — Не жалко теперь ее? Смазливый подонок с куском льда вместо сердца. Твоя работа? — показывает на кровь, что все еще не прекратила идти. — Довел, да? — поворачивается к девушке. — Агата, может, хватит?

— Перестань, пожалуйста, — она отворачивает голову, закашливается, а потом тихо просит: — Пусть он просто уйдет. Не могу его видеть.

— Все слышал? — Давид отходит, брезгливо поморщившись. Темные волосы падают на глаза, делая его грозным киллером, а не врачом, спасающим жизни.

Я понимаю, почему она так ко мне относится. Да потому что еще тем утром, я видел надежду в ее глазах, но все равно ударил по больному, а девчонка была невинная, чистая, искренняя. Она ждала другого от меня, верила в настоящие чувства. Даже подкуп отца не изменил ее отношения, ведь, стоя у кровати, смотрела на меня и ждала правильной реакции, а я… А я урод.

Ухожу. Так будет лучше. Иду прямиком к бару в гостиной и наливаю себе стопку водки. Подношу к губам, что все еще хранят запах и вкус ее кожи, и выбрасываю стакан в стену. Осколки разлетаются пучком и окатывают меня брызгами и мелкой крошкой. Ненавижу себя за то, что ненавижу ее. Ни за что по сути. Она ведь ничего не сделала. Это не ее план, не ее игра. Она лишь пешка-исполнитель.

Я ведь правда испорченный и конченный, каких поискать, а она тянулась, раскрывалась, отдавалась без лишних слов, ничего не требуя взамен. Принимала таким, какой есть. Я не могу быть другим, не умею, а она все равно любит. Не Давида, не Егора, а меня.

Агата не говорила этого, не признавалась, но Егор прав, все видно по глазам. И так больно ей только из-за меня. И плохо стало из-за меня.

Присев спиной к дивану, смотрю в потолок, желая его расковырять взглядом, чтобы плита рухнула и раздавила. Потом меняю положение в утыкаюсь лбом в колени. Агата мне нравится, нравится сильно, а я не могу разобраться почему.

— Она уснула, — в гостиной появляется Давид. Ставит на пол чемоданчик, смотрит на осколки, обходит их по дуге и нагло идет к бару. Наливает себе коньяк и залпом выпивает. — Дурак ты, Руслан.

Киваю. Знаю, что дурак.

— Ты и сам понимаешь, да? Зачем тогда мучаешь? Девчонка ведь не заслужила. Ты вспомни, как она, жертвуя своим здоровьем, трое суток около тебя не смыкала глаз, а ты… Это благодарность? Я бы на ее месте уже ушел, а она терпит.

— Почему? — хрипло спрашиваю, приподняв голову. Во рту горько, будто я сожрал пучок чистотела.

— Потому что ты дурак и бессовестный стервец, но любимый. — Он наливает себе еще коньяка. — Пиздец, теперь за руль не смогу сесть. С вами одни нервы. То ты на грани, то она. Нет слов, семейка. — Снова залпом выпивает и с хлопком ставит рюмку на стойку, а потом разворачивается ко мне и прислоняется бедрами к мебели. — Иногда люди сходятся по непонятным мне причинам. Кажется, что разные безумно, как огонь и вода, но вот что-то срастается, сходится, как пазл в пазл. Идеально. Да только ты — пламя, а она вода. Руслан, ты ее в один момент уничтожишь.

— Все ты знаешь. Агата рассказала, с чего началось наше знакомство?

— Да что там рассказывать? Думаешь, что не видно? Или мы в каменном веке живем? Или я не знаю, кто такой Руслан Коршунов? Смешной, вся элита уже второй месяц насмехается, что тебя с трона свергли. Все всё знают, но молчат, а ты играешь по их правилам. Ее подставили, подложили под тебя, а ты нашел крайнюю. Разуй уже свои глазенки, у тебя там не шоры, у тебя там бегемот сдох.

— Сколько желающих поумничать развелось, а что меня на улицу выбросили — всем насрать.

— Ой, бедненький. — Давид злится, стискивает губы и ехидно смеется. — Она выбросила? Ей насрать? Ты тупой? Наверное, прилично приложило тогда машиной. Нет, лучше: тупой, глухой и слепой. Вот и весь знаменитый Коршун.

— Да иди ты. Моралист. Засматриваешься на мою женщину за моей спиной, в кабинет водил, пока я приходил в себя. Откуда я знаю, что вы там делали!

— Твоя женщина? — смеется. — Трахались, конечно, ты же ее не удовлетворяешь. А она зрелая, сочная, невероятно красивая женщина. А как от нее пааахнет.

Я поднимаюсь. Кулаки гудят, кости хрустят, а скулы сводит от ярости. Давид спокойно идет навстречу.

— Ну что? Подеремся? — смешливо выставляет кулаки перед собой, качается на пятках, а потом руки падают плетьми вдоль тела, и улыбка на его грубом лице гаснет. — Да только не поможет тебе это, Руслан. Она давно тебя вычеркнула из своего сердца, держится только из-за твоего папаши и сроков, а ты теперь — прошлое. Можем подраться, если хочешь. Только и мне это не поможет. Не будет она со мной, — он толкает меня пальцем в грудь. — Потому что хищник сожрал ее чувства, пережевал и выплюнул. И не подавился.

Давид сверкает синими глазищами, сводит густые брови, совсем тихо проговаривает:

— Я бы забрал ее себе, если бы мог, но она не пойдет. Ни к кому теперь не пойдет. Из-за тебя, Руслан, куска дерьма. — Он обходит меня подальше и идет к выходу, на пороге подхватывает свой чемоданчик, а потом бросает через плечо: — Доведешь ее еще раз до обморока, я тебя сгною в больнице, будь уверен. Стукну разок в нужное место и всем скажу, что так и было. Все равно ты не человек. Зверь.

— Иди нахрен, — огрызаюсь. Достали угрожать.

Врач поднимает руку, показывает фак и быстро исчезает в коридоре.

Полчаса брожу из угла в угол, пытаясь успокоиться. Да понял я, что она ни при чем, только от этого не легче. Все равно ведь за деньги согласилась со мной спать и играть. Или нет? Но что-то же ее держит здесь, рядом с тем, кто мучает. Что это, если не бабло?

Значит, мое изгнание шито белыми нитками, и подкупленные люди просто чистят информацию и забивают нужную. В газеты, соцсети, тв.

Но кто тогда Агата? Явно ведь не Коршунова.